Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 156)
СВЯЩЕННИК. Идемте…
Аукцион.
АУКЦИОНЕР. Неизвестный господин называет по телефону сумму в 75 тысяч марок. Дамы и господа, вы слышали, нет? (
ГОЛОС МУЖЧИНЫ. 76 тысяч.
К Степанову подходит ДЕВУШКА-ОФИЦИАНТКА: «Простите, вы господин Степанов? Вас просят к международному телефону».
СТЕПАНОВ поднимается, выходит.
АУКЦИОНЕР. 76 тысяч. 77 тысяч? 78 тысяч, так оценивает икону наш телефонный друг. Итак, 78 тысяч – раз, 78 тысяч – два…
ГОЛОС МУЖЧИНЫ. Восемьдесят.
АУКЦИОНЕР. Восемьдесят.
ДЕВУШКА показывает ему что-то на пальцах.
Сто тысяч – такова цена нашего неизвестного друга.
ГОЛОС МУЖЧИНЫ. Сто пять тысяч!
Возвращается СТЕПАНОВ. Закуривает.
Нагнетение истерики в зале тихой истерики затаенного молчания. Только вспыхивают блицы фоторепортеров и – тишина, торгуют икону.
ДОРН все это время не отрываясь смотрит на СТЕПАНОВА, пытаясь прочесть его. Медленно поднимается и еще медленнее идет вдоль по стене мимо журналистов, не отрывая взгляда от Степанова.
АУКЦИОНЕР. Наш телефонный друг объявил 120 тысяч! Сто двадцать тысяч – раз, два, сто двадцать тысяч – три… Продано! Хочу поздравить неведомого телефонного друга с великолепным приобретением уникальной иконы XV века из России!
СТЕПАНОВ. Это не пятнадцатый век и не Россия! Это подделка, сработанная совсем недавно – здесь, на Западе!
ГОЛОСА. Что сказал этот господин?! Почему подделка?!
АУКЦИОНЕР. Вы можете подтвердить это под присягой?
СТЕПАНОВ. Я готов заявить под присягой: подлинная икона под номером 891 была выкрадена в Киеве нацистами по приказу Розенберга для музея Гитлера и сейчас, двадцать минут назад, обнаружена в подвале церкви города Заксенштадта супругами Форст!
Церковь.
ЧИНОВНИК. Я, как представитель закона, хочу от всей души поздравить вас, господин Форст, с этой великолепной находкой! Согласно параграфу 57 и разъяснениям 341 и седьмого «а», вы становитесь владельцем всех этих картин, икон и архивов и, таким образом, вправе распорядиться по своему усмотрению судьбой уникальной коллекции…
ЖУРНАЛИСТ. Что вы намерены сделать с этим сокровищем, господин Форст? Обратите в деньги на аукционе или же откроете музей?
ФОРСТ. Я передам иконы законному владельцу.
ЖУРНАЛИСТ. Вы намерены отдать Москве эти миллионы?!
ФРАУ ФОРСТ. Это не миллионы, а иконы.
ЧИНОВНИК. Закон не принуждает вас к этому, господин Форст. Поскольку срок давности вывоза этих ящиков из страны принадлежности истек, вы вправе распоряжаться ими по своему усмотрению.
ФОРСТ. Я знаю. Поэтому я так торопился завладеть этим сокровищем. И я хочу, чтобы пресса опубликовала официальное сообщение: я передаю все иконы тем русским музеям и церквям, откуда они были похищены. Мое решение безусловно, господа. Благодарю вас за то, что вы приехали сюда.
ЖУРНАЛИСТ. Чем вы мотивируете этот свой несколько экстравагантный поступок?
СВЯЩЕННИК. Разве желание господина Форста жить по Богу экстравагантно?
Кабинет ДОРНА.
Входит бывший эсэсовец ФРИЦ ШТАУБЕ (ныне он – МАЙЕР).
ДОРН. Могли бы подождать до вечера – стоит ли обнаруживать наши связи?
ШТАУБЕ. Наши с вами? А с Макговерном?
ДОРН (
ШТАУБЕ. Если бы… Знаете, где находятся остальные иконы и картины, упомянутые в списках, которые Форст нашел в подвале кирхи?
ДОРН. В ваших хранилищах?
ШТАУБЕ. Тогда бы я подождал до вечера, а не обнаруживал наши с вами связи… Иконы находятся в коллекции Макговерна, ясно? А что будет, если Форст с помощью русского раскрутит дело Макговерна и скандал окажется неуправляемым?
ДОРН. Будет плохо.
ШТАУБЕ. Браво! Вы – провидец! Но и это не все! Судя по тем материалам, которые открыл Форст, он вполне может выйти по ним не только на швейцарский Красный Крест, но и на покойника Пьера Сузи. А это удар по нашим с вами ребрам! Потянув за одну нитку, они выйдут на всю нашу парижскую операцию во время автогонок. А эго нокаут, от которого мы вряд ли оправимся… И наконец, последнее обстоятельство: вывоз культурных ценностей из России и сегодня стоит перед нами сугубо значимо. Вы представляете себе, какого уровня политический скандал разыграется, если здесь, на Западе, выйдут на мой сегодняшний бизнес с русскими иконами и картинами?.. Поэтому ответьте мне: какого черта вы хлопали ушами все эти дни?!
ДОРН. Мы живем не под фюрером! Сейчас не сорок второй год! Я не могу арестовать Степанова и расстрелять Форстов – вы, к сожалению, лишены права отдавать приказы!
ШТАУБЕ. Повторяю свой вопрос: почему вы дали этому делу разрастись?
ДОРН. Я давал делу вызреть! Я не мог предположить, что пойдет цепная реакция!
ШТАУБЕ. Что значит – «вызреть»? В чем ваш просчет? С чего все началось?
ДОРН. Я был просто-напросто не вправе пройти мимо того, как в сферу моего интереса попал русский, который смог втравить в дело Форстов не только Дедхоф и Реггера, но и…
ШТАУБЕ. Я в курсе! Дальше…
ДОРН. Бунвехавен был введен мною в комбинацию в нужный момент, он всучил русскому липу, красиво всучил, породив некоторое отчуждение между Степановым и Форстами по поводу иконы 891… Сосед Степанова – наш человек – красиво намекнул об аукционе… Я был убежден, что Степанова уничтожат во время торгов: был придуман телефонный звонок, мои люди нагнетали ажиотаж, но кто мог представить, что после очередной статьи Степанова о поиске Форста возникнет этот профессор Коллер и скажет о «прерогативе фюрера», потом француз Сежо назовет архив «1100», а голландец укажет на Зайсбург. Кто мог допустить, что Форсты найдут Заксенштадт и смогут открыть ящики в кирхе?! Да еще предупредят Степанова о ловушке по телефону, разыскав его на аукционе в Базеле?! Кто мог предположить, что Степанов сломает свой план, о котором мы знали: «Я обвиняю фирму “Сотби” в продаже краденого», и вместо этого обвинит их в продаже нашей фальшивки!
ШТАУБЕ. Предложения?
ДОРН. Ждать.
ШТАУБЕ. Это невозможно по двум обстоятельствам: первое – в случае если эта старая сволочь действительно выйдет по архивам кирхи на узел с покойным швейцарцем Сузи, вас арестуют…
ДОРН. Вас тоже.
ШТАУБЕ. Конечно. И Бунвехавена. Вам от этого будет легче?! Мне – нет… Бунвехавен кричит и стонет по ночам, у него ярко выраженная мания преследования… Второе обстоятельство… Макговерн намерен выдвинуть свою кандидатуру на пост губернатора… Если вы не сможете…
ДОРН. «Мы», почему «я»?
ШТАУБЕ. Нет, не «мы», а «вы», ибо вы здесь сидите, а не я… «Наше» – значит «ничье», «мы» – это стадо, все решает «я»… Продолжаю… Если Макговерна обольют помоями накануне выборов, это заденет интересы ряда мюнхенских друзей, а этого они вам не простят – более того, они не простят этого детям ваших детей…
ДОРН. Какое-то безумие, право…
ШТАУБЕ. Именно так – безумие…
ДОРН. Безумие… Безумие? Погодите, а почему нет?.. Безумие… Спасибо за идею… Безумие – сумасшествие – клиника – опека… Хм! Я доложу вам о результатах завтра в восемь.
ДОРН стремительно прощается с Штаубе-Майером, спускается на просцениум в «зал наблюдения и прослушивания», смотрит за работой, включает селектор: «Зайдите ко мне с документами на всех родственников и друзей Форстов…» Потом возвращается к себе, там его уже ждет СОТРУДНИК, стоя возле черной стенки, на которой так удобно иллюстрировать свои замыслы, прикрепляя фотографии к стенке.
ДОРН внимательно разглядывает фотографии.
СОТРУДНИК. Фрау Форст. Подступов нет. Фанатично любит мужа. Первый сын, Ганс, предан отцу, подступов нет. Младший сын, Франц, предан отцу, подступов нет.
ДОРН. С коммунистами по-прежнему никаких контактов?
СОТРУДНИК. Нет… Господин Опитц из Кобленца, брат фрау Форст, 62 года, участник войны, унтершарфюрер дивизии «Дас Рейх», кавалер Железного креста, пенсионер, в средствах весьма ограничен, определенно здравых взглядов, в беседах с агентурой высказывался в том смысле, что Форст не думает о семье, другой бы хоть сыновьям машину купил, имея столько земли, сколько он, а этот идеалист тратит все деньги на копирование каких-то паршивых архивных документов.
ДОРН. «Идеалист»? Мне лично «псих» нравится больше.
СОТРУДНИК (
ДОРН. А что она говорит о любимом дяде?