Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 146)

Они видят плоды своего труда уже сегодня.

В тайге следом за ребятами благодаря их вдохновенному творчеству вырастают институты, студентами которых они становятся; строятся клубы, где они вечерами лихо отплясывают или затаив дыхание смотрят спектакль – театра, приехавшего на гастроли.

Радостна их жизнь, ими созидаемая. Еще вчера жили в палатках, а сегодня справляют комсомольские свадьбы в чудесных квартирах; еще вчера ездили за книгой в Абакан, а сегодня ходят в свою кошурниковскую читальню и библиотеку; еще вчера покорялись тайге, а сегодня властвуют над ней.

И потому, что труд сегодня свободен и радостен, так много песен поют парни и девчата. Они поют песни о счастье, потому что счастье они делают сами, потому что нет большей радости, чем жить и работать так, как живут и работают наши ребята сегодня.

И потому, что жизнь их радостна, и потому, что сегодня они строят счастье, побеждая суровые трудности сибирской природы, можно видеть то, что будет. Скоро, очень скоро будет…

И видится

…тот день, когда по Южсибу пройдет первый поезд. Будет много солнца и песен.

Будут развеваться знамена, будет радость и счастье совершенного подвига. И никому не известная веснушчатая, курносая, радостная девчонка будет передавать в эфир с радиостанции солнечного города Кошурниково:

– Раньше срока комсомольцами сдана народу трасса Южсиба, трасса мужества, трасса коммунизма.

Эти слова услышат все радиостанции мира. Эти слова напечатают газеты мира. Эти слова услышит вселенная.

Вся планета наша будет внимать этому голосу.

И за простыми словами человечество увидит мужество тех, кто штурмом взял небо, кто построил трассу коммунизма, кто построил трассу Ленина.

Вавилон, здравствуй! (Египет – Сирия – Ливан – Ирак, 1960)

Потный парень из Бонна

Около пирамиды Хеопса бегает молодой парень, увешанный фотоаппаратами. Он весь в мыле, рубашка промокла, по лбу катится пот. Нос обгорел, и цвет у него уже сейчас отчаянно-свекольный.

– Надо бы сказать, чтобы он смазал одеколоном нос-то, – говорю я моему спутнику господину Хамиду.

– Ну его к черту! Пусть бы он весь обгорел, этот молодчик из Бонна.

Почему добрый господин Хамид в традиционной красной феске и в синем, с иголочки, костюме от лучшего портного так неожиданно груб? Спрашивать неудобно. Надо наблюдать.

Долго ждать не приходится. Вижу, как немец подходит к арабу, одетому в национальный костюм, и пальцем манит его за собой. Араб, дежурящий у пирамиды вместе со своим верблюдом – приезжие любят делать экзотические снимки и неплохо платят за это удовольствие, – идет следом за немцем. Тот манит его еще дальше, к маленькому кусочку земли, обнесенному колючей проволокой: это чей-то крохотный огородик, проволока здесь условна, как в общем-то и сам огородишко. Но собственность есть собственность – ее пристало обносить чем-то. Колючей проволокой лучше всего. Тем более что во времена империалистического господства в Египет завозилось слишком много колючей проволоки – отнюдь не для того, чтобы обносить огороды. Сейчас она ржавеет без дела… А немец, конечно, хочет показать араба за колючей проволокой. Фальсификация совершенно явная. И очень грубая.

Немец ставит араба около проволоки, падает на колено, прикидывает кадр сразу из трех аппаратов и просит араба смотреть на пирамиду, сурово сжав губы и нахмурившись. Он так и говорит, жестикулируя, нещадно перевирая слова.

– Плохо смотри, зло смотри, пирамида смотри.

Араб внимательно разглядывает немца, а потом говорит:

– Бахшиш!

Немец отвечает:

– Потом.

– Бахшиш, – спокойно повторяет араб.

Немец лезет в карман, достает деньги и протягивает арабу несколько фильсов. Тот внимательно пересчитывает деньги, опускает их в карман и принимает позу. Только смотрит он на пирамиду, весело улыбаясь.

– Плохо смотри! Плохо! – сердится немец.

– Зачем плохо? – удивляется араб. – Мне приятно смотреть на пирамиду, я очень люблю смотреть на нее, я вот уж тридцать лет любуюсь ею.

Задуманного кадра не получилось у немца…

Когда он отошел к своей машине, господин Хамид сказал арабу с верблюдом:

– Э, дружище, ты бы сказал ему, кстати, что в пирамиде много камней с Асуана, а я бы тем временем сбегал за врачебной каретой: немец наверняка сбесился бы…

– Зачем? – удивился араб. – Он же глупый. И потом, у него обгорел нос. У всех европейцев обгорают носы, и они глупеют из-за этого до конца.

Господин Хамид смущенно покашливает.

– Я тоже европеец, – говорю я арабу.

– Из Германии?

– Из СССР.

Араб улыбается, подходит ко мне, пожимает руку и, тщательно выговаривая все буквы, произносит:

– Никита – ха-ра-шо!

Потом он отходит от колючей проволоки подальше и предлагает снять его вместе с верблюдом на фоне пирамиды.

– Бахшиша не надо, – говорит он, – это мой подарок человеку из России.

Пустяк, казалось бы. Ну, предложил араб сфотографировать его «в подарок», без бахшиша. А вдуматься – человек ведь живет этим позированием, он кормит этим себя, семью и своего верного помощника – верблюда. И вот, поди-ка, решил сделать подарок человеку из Советского Союза, а кто знает, придет ли сегодня еще один иностранец с фотоаппаратом?

Значит, много хорошего известно этому простому арабу о нашей стране и о наших людях, если он готов сделать такой подарок – очень дорогой и очень трогательный…

Отец, мать, он и его дети

Моросит дождь. Мелкий, словно процеженный сквозь рваное решето низких туч. Капли дождя о чем-то быстро шепчутся с накрахмаленной листвой пальм. Далеко-далеко внизу море. Рассерженное непогодой, оно хлещет тугими зелеными волнами в прибрежные камни. Серая водяная пыль висит в воздухе тяжелым облаком. Оно растет, ширится, оно поднимается вверх, окутывая маленький ливанский городок Джунию, оно ползет по виноградникам сюда, в горы, к храму Нотр-Дам-де-Либан.

Облокотившись локтями о балюстраду, окружающую храм, смотрю вниз, на море. За моей спиной кто-то кашляет. Оборачиваюсь и вижу человека в черной сутане. Волосы с проседью, густая, коротко подстриженная бородка, удивительно мягкие глаза. Смуглость кожи подчеркивается ослепительно белой полоской рубашки, стягивающей шею.

– Добрый вечер…

– Добрый вечер, – отвечаю я.

Мурад, мой маленький спутник, шепчет:

– Эго отец Морис, настоятель храма.

Отец Морис спрашивает:

– Вы пришли молиться? Сейчас начнется служба. Брат Фрер-эль-Нугри не приглашал вас?

– Спасибо, но я неверующий.

– Простите?

– Я неверующий.

– Вы мусульманин?

– Нет, я не верю совсем. Я атеист.

Вокруг мягких глаз собираются морщинки. Губы трогает чуть заметная улыбка:

– Как же вы можете жить без веры, сын мой?

– У меня есть вера.

Отец Морис кивает:

– Да, я знаю о вашей вере. Но вера без Бога – какая же это вера? Вы несчастны без Бога, вам не к кому обращать молитвы. Разве можно быть счастливым без Бога?

– Можно. Я счастлив.

Он смотрит на меня недоверчиво. Потом так же недоверчиво улыбается:

– А мальчик?