Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 143)

Забрались ребята на него и поставили палатку, укрепив ее колышками, вбитыми все-таки в землю, а не в облака, и начали работу. Строили дом, подготавливали плацдарм для наступления, рубили просеки.

Работали по десять часов в сутки, не думая ни о сверхурочных, ни о премиальных. Приходили в палатку и, жарко растопив печку, валились с ног от усталости. Засыпали мгновенно.

Морозы крепчали. Морозы рвали лицо. Земля превратилась в чугун, луна тоже мерзла в небе, окруженная сине-желтым ореолом – символом грядущих, еще более сильных морозов.

Поздно ночью, когда начинали трещать стволы деревьев и тишина от этого становилась особенно ощутимой, снизу доносился негромкий рокот трактора: это ехал Эдик Зайков с продуктами и бензином для пил «дружба».

Ездка вверх – десять часов и вниз – восемь. Сна – три-четыре часа на капоте работающего дизеля. Спал Эдик, укрывшись ватником, опустив уши шапки, замотав горло шарфом. Спал он тревожным сном совсем недолго и пускался в обратный путь за тем, что было необходимо ребятам.

В ту ночь мороз был особенно лютым, землю припорошило снегом. Эдик сгрузил канистры, продукты, новые топоры и пилы. Зашел в палатку.

Ребята спали. Было душно: печь была раскалена докрасна – иначе бы съел мороз. Эдику захотелось лечь здесь в тепле и уснуть.

«Трактор, – подумал он сердито, – чертова машина. Забарахлит – потом не заведешь».

И он пошел в мороз и лег на теплый капот. Он уснул сразу же, как только положил под голову охапку новой ветоши. Ему приснился футбольный матч.

«Спартак» проигрывал, и Эдик что-то кричал обидное игрокам и особенно Нетто, своему любимцу. И его соседи тоже кричали. Громче, яростней, страшней!

А потом Эдика стали пинать и толкать в спину и в голову. Он в ужасе открыл глаза и увидел ребят на снегу: в трусах и майках. Они стояли там, где только что была палатка.

Но палатки не было: она сгорела – уставшие ребята даже не заметили, как она вспыхнула. А теперь они стояли кто в чем был и толкали Эдика.

Зайков протер глаза, ошалело замотал головой, натер лицо снегом и кинулся в кабину. Ребята облепили трактор – все пятнадцать человек должны были спуститься вниз, чтобы не померзнуть.

Зайков спустился вниз за три часа. Он не сидел в кабине, он стоял на рычагах и педалях. От этого все тяжелей и тяжелей затекали ноги, тряслись колени, деревенели икры. Он был весь в зрении: один неверный сантиметр – и машина с людьми рухнет в обрыв. И скорость, все время скорость!

…Он привез ребят в Кошурниково. Комсомольцы быстро переоделись, взяли новую палатку, все необходимое для дальнейшей работы, и Зайков повез их обратно, на Козу, «на небо».

Он привез их, и они спросили:

– Эдик, а спать когда?

– Завтра, – ответил Зайков. – А то мне сегодня всякая ерунда снится.

Мост

Одолели-таки Козу. Навели «на небе» порядок, организовали жилье. Не ахти какое, но зато с потолком, полом, дверями, окнами и настоящей печкой. Спустились после этого на землю, передав свой «козий» дом ребятам из стройпоезда 241.

Спустились на землю, а Кошурниково, которое пять месяцев тому назад было лишь в воображении строителей, уже приобрело вид поселка. На сопке выросли улицы домов. Ребята сразу же вошли в кошурниковский ритм работы: здесь торопились закончить поселок к лету, этой задаче было подчинено все: каждый час, каждая минута.

Девятого мая выпал снег: пушистый, нежный, совсем октябрьский снег. Он осторожно опускался на землю всю ночь и все утро. А днем пришло солнце: отнюдь не октябрьское, а по-настоящему жаркое майское солнце.

И на следующее утро река Джебь вышла из берегов и грозила каждую минуту снести мост: так неистово она билась о сваи…

Вода перехлестнула через настил, вода выгнула деревянный мост, как прутик, вот-вот собираясь унести его напрочь.

Ребята, которые уже поселились в Кошурникове, и те, которые еще ездили в строящийся поселок из Артемовска и с Седьмого километра, бросились в ледяную воду, обмотали тросами ряжи и привязали потом тросы к деревьям, к могучим, кряжистым стволам кедров, способных единоборствовать с весенним паводком.

Но все равно перебираться по мосту не было никакой возможности. А кошурниковцы задыхались без людей, дома стояли, собранные только наполовину, а они не могли не быть собранными к середине, самое позднее, к концу мая.

Людей и грузы надо было переправлять через Джебь немедленно, сейчас же, не дожидаясь окончания паводка.

Эдик Зайков стоял на берегу и покусывал травинку – желтую, иссохшую, оставшуюся еще с прошлого лета. Он долго стоял так и рассеянно, без всякого интереса разглядывал буруны на воде, вертевшие белые штопоры то тут, то там.

Потом он выплюнул травинку, повернулся и пошел к своему трактору. Люди на той, некошурниковской стороне Джеби насторожились.

А когда Зайков развернул трактор и двинул его к берегу, все поняли, что он сейчас будет форсировать Джебь. И он начал форсировать Джебь, этот тихий, улыбчивый Зайков.

«Ну, давай, дизелек, – думал он, – давай, родной, вывози. Осторожно иди, смотри не провались в этот чертов бурун, под ним яма. Ну, давай, дружище, давай. Молодчина, хорошо идешь, очень хорошо идешь».

Вода поднялась выше гусениц и стала заливать кабину. Она была уже вровень с сиденьем, она поднялась к груди Зайкова. Теперь через Джебь перебиралась крыша трактора и лицо тракториста. Эдик стоял по горло в воде.

Буруны, белые, красивые, будьте вы трижды неладны! Какую яму вы скрываете под собой, проклятые белые буруны?!

Еще ниже ухает трактор. Вода теперь у самого подбородка. Повернуть назад? Нет. Самое главное – не оборачиваться! Не оборачиваться, когда страх трогает сердце, ни за что не оборачиваться!

…В тот день Зайков перевез на крыше своего трактора рабочих. Строительство не остановилось ни на миг, строительство продолжалось.

Что же это такое?

Человек, живущий лишь одним, узким, только своим делом, не смог бы – даже при самом большом желании – сделать того, что сделал и ежедневно делает Зайков. Он мог бы честно работать, но лишь «от» и «до». Не больше.

А то, что делает Зайков, под силу человеку широкого, всеохватывающего, вдохновенного и поистине творческого диапазона.

Зайков мыслит по цепочке: трактор – Кошурниково – Южсиб – Сибирь – Союз – коммунизм – человечество.

Таков диапазон мышления Зайкова, человека, сражающегося за звание УДАРНИКА КОММУНИСТИЧЕСКОГО ТРУДА.

Ночью в комнате для заезжих

Она похожа, эта маленькая комната в Кошурникове, в поселке, только что отбитом у тайги, на горницу в прифронтовом штабе, где отдыхают часок-другой командиры, вернувшиеся с передовых позиций.

Люди приезжают сюда далеко за полночь, когда луна светится отчаянным, злым блеском, и снег холодно искрится, и на небе расплескался нескончаемый Млечный Путь, и ветер раскачивает огромные стволы кедров, и тайга шумит тихо, но величаво, словно море в часы прибоя.

Люди приезжают далеко за полночь, входят в маленькую, жарко натопленную комнату и раздеваются, не зажигая света, а уходят в предрассветных сумерках, тоже не зажигая света, чтобы не тревожить тех, кто приехал позже.

Долго не мог уснуть я после первого дня, проведенного в Кошурникове. Лежал, прислушиваясь к шуму тайги, и задремал поздно, когда первый шальной петух сонно заголосил, возвещая середину ночи.

Вскоре проснулся. Кто-то вошел в комнату. Заскрипели пружины кроватей. Укрывшись одеялами, люди стали говорить шепотом, стараясь не потревожить спящих. По голосам я определил главного инженера стройки Клячко и начальника комсомольского штаба Мишу Сивенко.

Изредка разгорался огонек папиросы, выхватывая из темноты лица с колючими, заросшими скулами и – глаза, спокойные, чуть сощуренные, наполненные тем же радостным блеском, каким горели глаза Толи, когда мы проезжали по трассе.

Говорили о дислокации, о фронте, о направлении главного удара. И это лишний раз дополняло в моем воображении сходство нашей тихой комнаты в поселке, отвоеванном у тайги комсомольцами, с прифронтовой хаткой при штабе армии, ведущей яростное наступление.

Только говорили сейчас о фронте работ, о дислокации стройпоезда и о направлении главного удара во взрыве скальных грунтов на Каспе.

Познакомьтесь: Черняков

У механика автоколонны 241-го стройпоезда сидит человек с обветренным, усталым лицом. Калмыцкие глаза полуприкрыты тяжелыми веками, большие рабочие руки со следами машинного масла на сгибах пальцев лежат на острых коленях. Этот человек – Леонид Черняков, инспектор Курагинского ГАИ.

Механик сердится, лихорадочно перебирает на столе какие-то мятые бумажки, вымазанные в машинном масле, ломает пальцами карандаш и говорит при этом:

– Ты же сам шофер, Черняков. Пойми, у меня план сорвется. Я ж не смогу людей на трассу вывезти.

– Я тебе их не разрешу вывозить, – отвечает Черняков, – разве можно?! Тенты укреплены плохо? Плохо. Дырявые? Дырявые. Люди с работы поедут горячие – просквозит, заболеют, и потом – у вас народ возят шоферы третьего класса. Нельзя так. Первый класс нужен – людей ведь возят. И потом, машины-то грязные, неприличные, прямо говоря, машины. Тут у нас все новое, рабочие – все молодые, а машины – как старые бабы с базара.

– Ну, ты, знаешь, не того, – возражает механик, но сам не может удержаться от улыбки. – Вымоем машины, мороз-то, сам видишь, какой.