Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 142)
…Шумит ветер в верхушках сосен, звенят топоры, идет работа комсомольская, дружная.
…Пионеры стройки, комсомольцы, ушли далеко вперед, будоражить безбрежный океан тайги. Они на передовой. А за ними около Красного Кордона уже лязгают гусеницами бульдозеры, вгрызаясь в толщу земли, прокладывая кизирский тоннель.
В Курагине всего за несколько месяцев вырос великолепный поселок, и линии домов прошили приенисейскую степь ровной строчкой нарядных улиц.
И в Минусинске, в старом сибирском городе, который раньше прятал жителей за бревенчатыми крепостными стенами и узкими бойницами окон, сейчас вовсю развернулась стройка: возводится насыпь, высятся фермы, ложатся пахучие, просмоленные шпалы.
Ночью тайга светится глазищами автомобильных фар: машины идут вперед, в тайгу, к пионерам стройки, к тем, кто продолжает дело Кошурникова, Журавлева и Стофато…
Через год
Это всегда очень здорово – ехать в тайгу и знать, что там много добрых знакомцев и жизнь их за тот год, что прошел, наполнилась необыкновенно важными событиями.
На трассе Абакан – Тайшет каждый день насыщен интересным, не говоря уже о месяце или годе. Здесь нет простоя ни в работе, ни в формировании человеческих характеров.
С московскими ребятами я расстался жарким августовским днем в палатке на берегу Кизира. Они тогда ходили в тайгу рубить просеки и рыть ямы – 50 на 50 и столько же в глубину – под фундаменты домов, которые надо было построить на разъезде Кизир.
Будущий разъезд был весь в черничном пряном аромате, в тишине и спокойствии.
Ребята тогда еще оставались горожанами: они ненасытно ежевечерне отправлялись на охоту, просиживали часами в заводях, поджидая хариуса, со вздохом вспоминали столицу, спорили о новых модах и последних событиях в мире кино.
Они еще продолжали быть подданными тайги, а не хозяевами ее.
В один из вечеров мы нагрузили машину деталями сборно-щитовых домов и поехали вдоль по Кизиру, через высокие, фантастические камни Каспийских ворот, в тайгу, к Артемовску.
Там, в двенадцати километрах от городка, на берегу Джеби, в тайге, машину разгрузили, сложили детали домов около одной-единственной палатки и вбили в сухую землю колышек, на котором повесили табличку: «Ст. Кошурниково».
Бригадир Толя Костин отошел на несколько шагов, внимательно осмотрел надпись и, рассердившись что-то, снял ее. Присев на корточки, он достал из кармана огрызок чернильного карандаша и стал писать наново.
Через несколько минут он водрузил надпись на прежнее место. Только теперь вместо скупой «Ст. Кошурниково» было написано: «Железнодорожная станция коммуниста Кошурникова, которую построит комсомол».
– Так лучше? – спросил Костин у Гены Черенкова.
Тот сощурил глаза, рассматривая надпись так, как оценивают живопись, и сказал:
– Да, так лучше.
Когда я рассказывал об этом эпизоде в Москве, один из молодых скептиков заметил:
– Вы преувеличиваете, в обыденной жизни такого не бывает…
…Нет ничего более смешного, чем вид молодого скептика, который жалуется на головные боли, скорбно ломает брови, безапелляционно судит по всем кардинальным вопросам, предрекает и пророчествует.
Смешно мне было слышать слова этого скептика о нежизненности того, что жизненно и повседневно у нас сегодня.
И нечего держать самого себя за руку, не надо бояться писать о происходящем в Стране Советов на самых высоких тонах, потому что происходит сейчас великое и небывалое: растут новые люди, люди коммунистического завтра.
Встреча со старым знакомым
С Толей Костиным на этот раз я встретился в Курагинском райкоме комсомола, в штабе комсомольской стройки, поздним вечером. Он теперь член бюро райкома, секретарь комитета комсомола головного поезда 38, легендарного поезда, первым ворвавшегося в тайгу.
Загорелый, голубоглазый, стремительный крепыш, он ворвался в штаб с ветром. С места в карьер он предложил:
– Слушай, борода, может, сразу на трассу махнем, а?
– Едем.
– Вы что, филины оба или как? – спросил начштаба Миша Сивенко.
Ночь лежала над Сибирской землей – непроглядная, безлунная, морозная ночь.
– Ладно, – сказал Костин, – айда ко мне, говорить есть о чем. А посмотрим все завтра.
И мы пошли к нему.
Он – хозяин
– Ну почему, скажи ты мне на милость, – сердито говорит Толя, – мы делаем на трассе одну колею?! Грузов пойдет черт-те сколько – разве одна колея потянет? А сейчас вторую колею проложить ничего не стоит: насыпь ведь уже отсыпана! Техники у нас теперь знаешь сколько?! С такой техникой пять колей можно проложить.
Он смотрит на меня и начинает смеяться.
– Ты что? – удивляюсь я.
– Да ничего, – по-прежнему смеясь, говорит Толя, – просто, понимаешь, техника здорово прет – вот и смеюсь. Но, – он поднимает палец, – почему же тогда выемку под тоннель мы делаем на один путь? Я тут прикинул, как увеличатся перевозки по Абакан – Тайшету через десять лет. Что ты?! – Он сам совершенно искренне, чуточку даже по-детски изумляется. – Тут как на улице Горького движение будет. А как тогда?
Насыпь в крайнем случае и тогда подсыпать можно, а тоннель так просто не расширишь, рвать придется.
Или вот прижимы возьми. Их тоже под один путь делают – это же неэкономно! По принципу «скопи домок, разори хозяйство». Сэкономим сотню тысяч, а потеряем потом миллиард.
Костин закуривает и обещает:
– Ну, ничего, это дело, думаю, пробьем. Будет как надо, это уж точно.
Я слушаю его и верю: будет как надо, это уж точно.
И убеждаешься в этом, не столько веря интуиции, сколько наблюдая плоды творчества ребят, комсомольским вожаком которых является Толя Костин, человек, рассуждающий категориями государственными, по-настоящему хозяйскими.
Наутро, когда солнце еще не изорвало сонную хмарь серого, морозного, предрассветного неба, мы выехали с Толей на попутной машине на трассу.
Дорога здесь похожа на прифронтовую. Машины, машины, бесконечный поток машин. Вдоль всей трассы – экскаваторы, тракторы, бульдозеры. Их рев раздирает недвижимый коленкор стылого воздуха.
В дымном борении сумерек и утра фигуры рабочих кажутся расплывчатыми и смазанными. Они расходятся от машин, привезших их к месту работы, словно солдаты к исходным рубежам атаки.
Но когда пришло солнце, настороженность, ощущение таинственности и расплывчатости исчезло. Фигуры людей сделались четкими, рельефными, могучими. Солнце смеется, снег искрится мириадами бликов, радостны человеческие лица. Если и ведут они сейчас бой – так это радостный бой, бескровный, поразительный в красоте своей.
Едем мы по дороге, а вокруг гремит этот великолепный бой – вдоль по всей трассе, по нескончаемой трассе мужества.
А палатки-то уж нет
– Я из нее последним ушел, – говорит Толя, когда наша машина остановилась, одолев Краснокордонский перевал.
Шоферу непонятно, о чем говорит Толя, а мне понятно: внизу, под нами, лежит Кизир, схваченный льдом.
Здесь, на берегу Кизира, неподалеку от Красного Кордона, стояла палатка, в которой жили московские комсомольцы, приехавшие на стройку.
Скажем прямо, романтика первых дней стоила ребятам простуд и ангин: палатку они поставили на самом берегу. По ночам поднимался густой августовский туман, спальные мешки делались
Мы спускаемся с перевала, и я вижу: стоило Толе мерзнуть в палатке, стоило! Там, где ребята копали ямы под фундаменты, стоят аккуратные, красивые дома. Там, где валили лес, – огромная насыпь, протянувшаяся уже на многие десятки километров.
Это же надо только подумать! За полтора года научиться властвовать над тайгой, а не подчиняться ей, оседлать ее, подчинить своей воле, а не только исповедовать благоговейное уважение, где-то в самых сокровенных глубинах души смешанное со страхом.
Горят глаза у Толи Костина, он то и дело посматривает на меня, словно спрашивая: «Ну, каково?» Он видит мое изумление и сам изумляется и радуется тому, что создали его ребята и сам он.
Эдик Зайков
Он такой же, как и год тому назад, когда мы только познакомились: улыбчивый, тихий, с удивительно добрыми глазами.
Смотришь на него, слушаешь его быструю, чуть окающую речь и невольно дивишься: этот ли парень выделывал здесь, в самые трудные, первые дни, такие чудеса, он ли был добрым гением всех заброшенных на самые трудные, авангардные участки стройки? Он ли первым проходил по непроходимым местам, чтобы провести за собой ребят в самые глухие углы тайги? Он ли, этот Эдик Зайков? Он, тот самый.
Эпопея с козой
В тридцати с лишним километрах от Кошурникова, на перевал, именуемый здесь кратко и непоэтично – Коза, – были заброшены комсомольцы.
Хотя «заброшены» слово здесь явно неподходящее. Никто их туда не забрасывал. Шел по тайге трелевочный трактор, шел, замирая на обрывистых глинистых склонах, отчаянным рывком вырывался вперед, вскарабкивался на неприступные, казалось бы, скалы, а сзади, растянувшись в цепочку, нагруженные нехитрым скарбом землепроходцев и путешественников, вышагивали по мерзлой октябрьской земле комсомолята.
Долог и труден был их путь. Это был путь на небо в прямом смысле этого слова, потому что ребята забрались за облака. Они стояли на перевале, а к земле, к их ногам, – словно давно не мытые и не стриженные белые пудели – ластились облака.