Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 135)
Но чем дольше я смотрел на их ликование, тем яснее становилось, что никто и ничто не могло их заставить. Они пришли сюда сами, потому что они – творцы, вдохновенные и дерзкие.
Что такое вдохновение?
Вопрос поставлен в лоб. Отвечать на него надо так же – а ни один толковый словарь не дает исчерпывающего объяснения. Может быть, происходит это из-за того, что составлял справку о вдохновении человек, никогда не сочинявший симфонии, не писавший рассказа, не строивший дорогу в тайге.
Не знаю, из-за чего это происходит, но объяснения вдохновению я нигде не нашел. И право же, если составители будущих словарей и энциклопедий поставят в объяснение вдохновению две фамилии, одна из которых будет фамилия композитора Бетховена, а вторая – тракториста Зайкова, строителя Южсиба, – право же, это будет самое лучшее и самое истинное объяснение тому состоянию человеческого духа, которое еще со стародавних времен называют вдохновением.
Я не голословен
В подтверждение буду рассказывать только то, что было. О трактористе Зайкове и о тех ребятах, с которыми меня сводила жизнь в Балыксу и Казынете, Бискамже и Курагине, Кордове и Каспе, Березовске и Кошурникове – словом, по всей трассе Южсиба, там, где люди штурмуют небо.
Это утверждение мое не есть тяга к пустой красивости.
Высшие точки Восточных Саян, по которым пройдут рельсы, скрыты облаками, здесь свой небесный микроклимат – в августе двадцать три дождливых дня, а в феврале двадцать пять вьюжных, и морозы здесь «небесные»: они доходят до пятидесяти четырех градусов ниже нуля.
И скалы здесь неприступны, а тоннели все же должны быть пробиты сквозь их твердь. И реки здесь своенравны и несказанно быстры, а мосты через них должны быть переброшены.
И троп в горы не было и нет, а придется завезти пятидесятитонные экскаваторы и путеукладчики.
Но не эти трудности и не преодоление этих трудностей позволило мне назвать тех, кто строит Южсиб, людьми, штурмующими небо. Вспоминаются слова Маркса о героях Парижской коммуны. Маркс назвал коммунаров людьми, которые были готовы штурмовать небо.
Всякий штурм немыслим без подготовки. Штурм Саян начался давно, он начался почти семьдесят лет тому назад, в пору весенней, неистовой распутицы…
Ссыльный в мечту
Он был молод. Он сидел на подводе, спрятав руки в карманы легкого пальто, и что-то негромко пел. Два жандарма, сидевшие рядом с возницей, курили, исподволь посматривая на ссыльного.
Возница кряхтел и, сжимая в кулаке поводья, чертыхался: грязь была жирная, по-весеннему непролазная, колеса то скользили по косогору, то проваливались в ямы, а то и вовсе скрывались в стылой, тяжелой воде.
– У, хворая! – кричал возница и размахивал над головой вожжами, когда лошадь, с трудом выбравшись из грязи, останавливалась.
– Чего орешь? – лениво спрашивал жандарм. – Видишь, устала животина. Ей тоже спокой нужен.
– Всем спокой нужен, – подтвердил второй жандарм и, затушив цигарку о подошву сапога, бросил ее на землю.
– В лужу бросил бы, – сказал возница, – в земле у нас клады зарыты, а ты как на обыкновенную кидаешься.
– Один лях…
– А не один! – быстро возразил возница. – Говорю ж, у нас клады зарыты в земле, клады!
– Давай, давай, клад, – усмехнулся жандарм, – вези знай.
Ссыльный вдруг рассмеялся. Смех у него был звонкий, заливистый и беззаботный.
Услыхав смех этот, жандармы вздрогнули, а возница снова замахал поводьями, зажатыми в кулак.
Ехали дальше молча. В высоком небе, чуть потемневшем к вечеру, родился тоненький язычок месяца.
Зыбкий, он то появлялся, то совсем исчезал, будто растворялся в сине-золотистом воздухе.
– Я почему говорю, что клад у нас в земле, – обернувшись к ссыльному, негромко сказал возница. – У нас тут богатств не перечесть. Один ссыльный говорил еще родителю моему об этом. Только Россия – она держава такая, что в ней кладами заниматься некому. Мне вот кобыла хлеб дает, до кладов дел никаких нету у меня. Им, – он кивнул на жандармов, – тоже делов нет, их ружья кормят.
– Винтовки, – поправил жандарм.
– Винтовки, – повторил возница. Помолчав, он добавил: –
– Ты это, – сказал первый жандарм, – давай знай, дорога…
– Я даю, – ответил возница, – только ты моему слову не перечь: нет в России дорог к богатству и не будет. Кто их в нашу глухоманию сибирскую потащит? Из-под плети разве? А дорогу из-под плети не построишь: работа, она зуд в руках любит.
Ссыльный откашлялся и сказал:
– Будут дороги, отец.
– Больно ты прыткий, – рассердился возница, – и молодой. А потому и несешь напраслину. Много я вашего брата повозил – те хоть молчали, а ты вон песни поешь да сказки мне сказываешь.
Ссыльный повторил:
– Дороги будут, отец. И богатство в России будет. И счастье…
Возница досадливо поморщился и снова принялся размахивать над головой вожжами. Вскоре вдали показалось большое село.
– Шушенское, – сказал жандарм.
Ссыльный – Владимир Ульянов – спрятал руки в карманы пальто и негромко запел песню.
Его продолжатели
Свершилась революция, отгрохотали бои Гражданской войны, пронесли красные солдаты серпастое и молоткастое ленинское знамя до Тихого океана, сухо прощелкали кулацкие пули, загремели песни комсомольцев, ворвавшихся в приамурскую тайгу, прошли первые испытания отечественные автомобили Горьковского автозавода, выдали на-гора первую плавку металлурги Магнитки, сквозь сухой зной пустыни прошли стальные рельсы Турксиба.
Сомкнутыми рядами люди Страны Советов шли штурмом на будущее, люди сражались за счастье. Рожденное в муках особенно дорого человеческому сердцу.
Июнь сорок первого года. Этот месяц сделал мягких – суровыми, ищущих – нашедшими, молодых – повзрослевшими.
В военкомат приходили мальчишки с пионерскими галстуками на груди. Люди просили оружия, Родина была в опасности, жизнь была в опасности, человечество было в опасности. Одни получали винтовки, другие – лопаты трудфронта, третьи – станок, четвертые – циркуль и рейсфедер, а пятым говорили: «Вот тебе солдатский паек, вот тебе, товарищ, одна худая плащ-палатка – иди в тайгу, найди наикратчайший путь от угля Кузнецка и руды Абазы к заводам Сибири и Дальнего Востока. Там куется победа».
Коммунист Александр Кошурников, комсомольцы Леша Журавлев и Костя Стофато в начале октября тревожного 42-го года, в дни, когда судьбы мира решались на истерзанном клочке Сталинградской земли, пришли в таежное тофаларское селение Верхняя Гутара.
Сумерки приходили рано, словно подгоняя и без того короткий день. Ночи стояли безлунные, теплые, не по-октябрьски душные.
Трое жгли коптилки, заново изучая потрепанные географические карты.
Предстоящий Кошурникову и его помощникам поход был отчаянно рискован, а снаряжение – крайне бедно.
Сухари, перловка, одно ружье на троих да острога, чтобы бить хариусов и тайменей в стремительном Казыре. Ни консервов, ни радиостанции, ни медикаментов у изыскателей не было. Да и вообще экспедиция в неизведанную тайгу осенью, накануне лютой сибирской зимы, – происшествие чрезвычайное. Что же заставило людей пойти на такой риск?
Окончание строительства Южносибирской магистрали, соединение Южсиба с Транссибирской магистралью были завтрашним днем страны. И трое мужественных и скромных людей ушли в тайгу, чтобы провести трассу будущей дороги, чтобы исчезло с географических карт еще одно белое пятно.
Люди пробирались сквозь чащи, брели по ледяной, стеклянной воде Казыра. А вокруг лежала тайга, безмолвная, словно сама вечность. Сначала экспедиция двигалась на оленях, потом мох кончился. Тогда Кошурников отправил проводника-тофалара вместе с оленями обратно в Верхнюю Бутару.
Шли по бурелому, прокладывая путь топором и пилой. Потом срубили плот и поплыли по Казыру. Таежная река порожиста. Белая вода бьется на порогах, превращаясь в голубую радужную пыль.
Не раз приходилось бросать плот, спускаться по берегу вниз и там рубить новый плот. За три с лишним недели изыскатели прошли сто восемьдесят километров по дебрям. До жилья оставалось всего пятьдесят два километра…
…Передо мной странички из дневника инженера Кошурникова. Дневник был найден рыбаком на дне реки.
Дневник был написан геологическим карандашом, и вода не смогла уничтожить слова мужества…
Ниже Завалихи через всю реку залом, и лишь с левого берега мелкий косой перекат. Пришлось через этот перекат стяжками, по колено в воде, перегонять плот. Конечно, вымокли, но зато прошли без аварий…
Вся река с шумом на повороте идет под залом, и вряд ли кому-либо удалось бы… выцарапаться благополучно. На всем протяжении берег более удобен для ж.-д. трассы, так что линия камерального трассирования по правому берегу намечена неверно. Жалею, что не захватил пару пикетажных книжек.
У нас на плоту один человек свободный и мог бы составить прекрасную глазомерную лоцманскую карту… Вчера провели плохую ночь. С вечера до утра шел снег, и нас изрядно вымочило. Виноват, конечно, я.
Нужно было сделать балаган, а не полагаться на милость Божью. При всем моем опыте просто поленился, а в результате промокли.
Видели на берегу медведя. Костя стрелял в него, но промазал. Медведь очень большой, черный, вероятно, не менее 15–18 пудов. Обидно, что такой лакомый кусок ушел от нас.