Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 106)
Закричала она тонко и страшно, Зия быстро подошел к ней и спросил:
– Мамаша, что с вами?
Карманник Гринберг из Николаева шепнул своему соседу, бывшему директору ОРСа:
– Излагает, как врач-венеролог. Ничего интеллигентней наш командир спросить не мог.
– Пан офицер, – быстро заговорила старуха, – я думала, вы их просто накажете, я ж слепая, пан офицер, а что если я ошиблась, пан офицер, я так дорожила моим кабаном, но они ведь люди, пан офицер…
Неслась по дороге бричка, запряженная тремя рысаками, а впереди трое босых, потных человека бежали по обочине и кричали в пустые поля и в окна сожженных домов:
– Мы опозорили батальон славного командира Буниятова и приносим прощение всем гражданам братской Польши, больше этого никогда не повторится.
Правил бричкой Зия, а рядом сидел Иванов и говорил:
– Зия, брось… Нельзя, Зия… Они ж люди, Зия…
– Они люди, а я – армия…
Буниятов снял с себя гимнастерку и подхлестнул лошадей, а крик трех раздетых штрафников все летел и летел над полями, но лица их уже не были серыми, а теперь стали красными, потными – живыми. Они задыхались, спотыкались в теплой пыли, сбили до крови босые ноги, но крик их был радостен и казался им после всего только что случившегося забавой, игрой, шуткой доброго командира.
Дорога круто сворачивала, и там шла вниз, к реке, а оттуда, снизу, поднимался длинный «мерседес» члена военного совета армии. Он даже привстал на кожаном красном сиденье, когда увидел трех полуголых, потных человек, которые бежали вниз и кричали:
– И приносим прощенье всем гражданам братской Польши…
А после на пригорке показалась бричка. Зия увидел громадный черный «мерседес» с откинутым верхом и с красными, какими-то жирными красными сиденьями и начал быстро натягивать гимнастерку, но портупею надеть он уже не успел, потому что член военного совета бежал к нему навстречу – белоглазый и яростный… Он остановился возле брички, оглядел Буниятова с Ивановым и сказал:
– Подонки. Славный командир Зия Буниятов. А вы кто такой?
– Замполит.
– Хамполит! – крикнул член военного совета. – Не зам, а хам!
Он собирался что-то говорить, но не мог, только кулаки у него сжались и он часто открывал рот, как будто ему не хватало воздуха. Трое штрафников молча утирали со лба пот, отдувались так же, как член военного совета.
– Гражданин генерал, – сказал медвежатник, – мы заслужили…
– Молчать! – крикнул генерал и снова начал сжимать кулаки, не отводя глаз от Буниятова и Иванова. После, перестав открывать рот, он очень тихо сказал:
– Капитан – допускаю – пойдет под трибунал. Вы – тоже. Но как вы могли, комиссар? Они ж люди. Люди? Я спрашиваю вас – люди они или нет?! Расстреливать людей можно, топтать – нельзя.
Он повернулся и пошел к машине. Сел на красное кожаное сиденье, глотнул пару каких-то пилюль и поманил к себе пальцем Буниятова:
– Слушай, славный командир Буниятов. От трибунала тебя может спасти только одно. Мост через Вислоку знаешь?
– Так точно, товарищ гвардии генерал?
– Туда немец прет танками. Удержишь день – простим. Нет – трибунал.
– Удержим, товарищ гвардии генерал.
Генерал махнул рукой Иванову. Тот подбежал к машине, вытянулся.
– Сдайте оружие, вы арестованы. Что можно простить командиру, того я не прощу комиссару.
– Нет, – сказал Буниятов, – я прошу его оставить, товарищ генерал. Я без него не удержу мост.
Генерал выпил еще одну таблетку и как-то устало, досадливо и в то же время безразлично махнул рукой. Шофер нажал на акселератор так яростно, что два автоматчика и порученец, что сидели сзади, словно вросли в эту жирную, раскаленную на солнце красную кожу черного «мерседеса».
В штрафбате Зии Буниятова было триста сорок четыре человека, к концу второго дня осталось семьдесят девять. Их бомбили, в них палили из «ванюш», но мост они держали и танки полыхали в ночи едким, медленным, черно-красным пламенем.
Через четыре дня, когда пришло подкрепление, их осталось двенадцать. Зия был ранен в шею, она у него вспухла, но рана была не страшная, пуля пробила кожу. Иванов лежал под березой, белый, тихий и молчаливый. Он был ранен навылет в грудь, и осколком ему разворотило икру левой ноги. Подле него тихо умирал штрафник, бывший директор ОРСа. Он тихо шепнул Иванову:
– А кабанчика-то мы с Гринбергом увели… На самогон хотели променять. Он под соломой, за сараем, возле мельницы…
Иванов медленно обернулся к нему и тихо сказал:
– Эх ты, сука, сука…
Но тот уже не слышал Иванова – умер.
Генерал, пришедший с подкреплениями, пропустил через мост войска, подошел к Буниятову и приказал ему построить штрафбат.
Выстроилось двенадцать человек: израненные, с черными, обуглившимися лицами. Они стояли, поддерживая друг друга локтями, а генерал медленно шел мимо них и, указывая на каждого пальцем, спрашивал:
– Фамилия?
– Полынин, товарищ генерал.
– За что сидел?
– Урка.
Генерал обернулся к адъютанту:
– К Отечественной войне второй степени.
Подошел к следующему:
– За что попал в штрафбат?
– До тридцать девятого я был комбригом. Прокопенко.
Генерал, не оборачиваясь, сказал адъютанту:
– Орден Ленина.
– За что сидел?
– Прогул.
– Фамилия?
– Жаворонков.
– К Отечественной войне второй степени. Фамилия?
– Гринберг.
– За что сидел?
– Моя страсть – чужие карманы.
– К Отечественной войне второй степени. Фамилия?
– Лукин.
– За что сидел?
– До тридцать восьмого был начальником политотдела МТС Григорьяном. Попросился с Колымы, с лагеря.
– К ордену Ленина. Фамилия?
– Костров.
– За что сидел?
Костров потупил голову.