Юхо Паасикиви – Моя работа в Москве и Финляндии в 1939-1941 гг. (страница 91)

Молотов также не понял смысла статьи V проекта, в соответствии с которой соглашение вступало в силу лишь после обмена ратификационными грамотами, ведь Московский мирный договор вступил в силу сразу после подписания. Мои разъяснения не произвели на него впечатления.

На этот раз у меня с Молотовым было четыре сложных вопроса! Помимо Аландов, это был финско-шведский оборонительный союз, транспортировка германских солдат и проблема никеля. В это время, летом 1940 года, мы оказались буквально в тисках, каждый день могли ожидать чего угодно.

Выше я приводил слова Молотова о том, что как конвенция 1921 года, так и договор 1856 года были направлены против России. Эти слова не лишены основы. Россия была вынуждена подписать договор 1856 года после Крымской войны. Конвенция 1921 года обновила договор 1856 года и «дополнила его содержание». В сентябре 1940 года Молотов заявил германскому послу графу фон дер Шуленбургу, когда речь у них шла о Дунае, «что России важно выйти из состояния неполноценности, в которое она была принуждена попасть после несчастной для неё Крымской войны» (Gafenco G. Op cit. P. 82). Таким образом, к делам, по-существу, добавлялся вопрос об авторитете великой державы России. Похоже, что это относилось и к Аландским островам. После проигранной Крымской войны Россия и там была вынуждена смириться с невыгодными для себя условиями. Однако конвенция 1921 года оказалась направленной в равной степени как против Советской России, так и против Германии, да ещё и против Англии. Но Советский Союз хотел применительно к Аландам снять всю свою «неполноценность». Получение Советским Союзом права консультаций выделило бы его особое положение, и он в «своей среде обитания» стоял бы рядом с Финляндией и Швецией и выше других государств.

Ещё до того, как мы успели у себя разобраться в делах, через три дня Молотов вновь вызвал меня в Кремль. Он был несколько возбуждён и сразу же заявил, что статью IV в нашей редакции принять нельзя, поскольку там отсутствует предлагаемое им положение о консультациях. Он также не мог согласиться с тем, что «вокруг Европы будут рассылаться ноты», и добавил, на мой взгляд, насмешливо, «а что, если, например, Франция не согласится». Он изложил «окончательное предложение», в соответствии с которым статья IV, в которой говорилось о продолжении действия конвенции 1921 года, вообще снималась. На это я заявил, что конвенция 1921 года остаётся в силе. Молотов ответил, что Советскому Союзу безразлично, как мы трактуем конвенцию – действует она или нет. В статью II, определяющую островную зону, русские захотели включить формулировку конвенции 1921 года с описанием водной территории. Нам было всё равно. В заключение Молотов заявил, что Советский Союз требует, чтобы соглашение вступило в силу сразу после подписания. Все проблемы, которые обсуждались много месяцев, должны были быть решены, а соглашение – подписано в течение недели. Поскольку мирный договор вступил в силу с момента подписания, то препятствий для аналогичных действий с этим «второстепенным» соглашением не было. Я, правда, повторил, что мы хотели скорейшего вступления в силу Мирного договора, чтобы завершить войну. Парламент собирается на заседание уже завтра, 1 октября, и наш вопрос будет рассмотрен так быстро, насколько это возможно. Молотов: «Это ваше собственное дело, как вы организуете рассмотрение в своём парламенте, но Советский Союз требует, чтобы этот вопрос был закрыт». «Молотов был очень сердитым, – писал я в телеграмме и добавлял: – Он сказал: с вами невозможно вести переговоры, мы бьёмся с этим делом месяцы. С немцами более важные вопросы решили за несколько дней». «Моё мнение: предложение Молотова о снятии статьи IV следует принять, так что не будем упоминать конвенцию 1921 года, которая фактически утратила своё значение. Поскольку парламент собирается на сессию завтра, то прошу неофициально организовать дело так, чтобы соглашение вступило в силу сразу после подписания. Против дополнения статьи II у нас, естественно, возражений нет. Прошу не прибегать к излишней юридизации, Кремль ведь не уездный суд».

В Хельсинки расценили последнее предложение Кремля как отступление. По сути дела, Советский Союз вернулся к своему первоначальному предложению. С точки зрения Кремля, его второе предложение было ужесточением позиции. В связи с нашими встречными заявлениями Кремль попытался найти формулировку, которая признавала бы продолжение действия конвенции 1921 года. С точки зрения Кремля, это была гибкость по отношению к нам. Но, поскольку это не помогло, Кремль вернулся к своему первоначальному предложению. Тому, которое мы ранее отвергли. Конечный результат, на наш взгляд, был лучше, чем предлагавшаяся система консультаций.

Как я уже выше говорил, не думаю, что за предложениями Кремля крылись какие-то задние мысли. Мне показалось, что Молотов был разочарован тем, что его усилия [найти компромисс] не удовлетворили нас. В этом также проявились разные подходы и различное юридическое мышление. Юридически было ясно, что мы не могли в одностороннем порядке предоставить Советскому Союзу право консультаций. Мнение Кремля было прямо противоположным. В целом, представляется, что Кремлю чуждо то тщательное соблюдение норм международного права и договорных обязательств, которое присуще нам, северо-европейцам. После 1921 года условия полностью изменились, это подчёркивал Молотов. Некоторые подписанты конвенции исчезли, а «Лига Наций умерла, и об этом никто не жалеет». Соотношение сил на международной арене совершенно иное, чем это было в 1921 году. И, прежде всего, Советская Россия стала совершенно иной, чем была тогда. Теперь это мощная держава. На этой стороне Европы она стала фактором номер один. Её интересы теперь весят гораздо больше. Всё это должно было найти своё выражение в юридических формулировках.

Снятие статьи IV в Хельсинки сочли весьма удачным решением. Нам также было объявлено, что в ближайшие дни в парламенте состоится обсуждение соглашения. Поскольку последнее предложение Советского Союза, по существу, соответствовало первому, которое мы не приняли, то до тех пор я испытывал озабоченность. Теперь же я с удовлетворением ответил: «Если мы сможем избежать дальнейшего обмена бумагами и принять советское предложение, то я сочту это решение самым лучшим для Аландских островов и вообще для отношений с Москвой. Кремль раздражает то, что главный вопрос давно согласован, а окончательного решения так и нет».

Парламент дал правительству полномочия заключить с Советским Союзом соглашение на основе представленного ему проекта договорных статей, которые соответствовали последнему советскому предложению. В записке правительства говорилось, что новое соглашение не повлияет на положение конвенции 1921 года.

11 октября 1940 года в Кремле мы подписали соглашение. «Молотов был в хорошем настроении, – записал я в дневнике. – Он сказал, что считает это соглашение шагом вперёд в наших отношениях. Я заявил, что испытываю удовлетворения тем, что этот вопрос нашёл своё решение. Молотов ответил, что он тоже доволен».

Таким образом, этот сложный вопрос был снят. Но я лично не был доволен тем, как шло его обсуждение. Было бы лучше с самого начала принять первое русское предложение, чем нудно обсуждать его долгие месяцы. Конечно, пришлось бы добавить вторую статью с положением о границах зоны Аландских островов, в третью – порядок рассмотрения заявлений консула, что было бы естественно, и против чего советская сторона не возражала. «После долгого обсуждения статьи IV мы, в конце концов, приняли их первое предложение, но для этого Молотову пришлось ударить кулаком по столу и выдвинуть ультиматум, – писал я министру иностранных дел. – Подобная практика рассмотрения дел не способствует укреплению наших позиций, поскольку здесь создаётся впечатление, что с Финляндией можно договариваться, только проявляя жёсткий подход. Подобную практику, когда вопрос несколько раз возвращался на рассмотрение в Хельсинки, а затем всё-таки было принято первое советское предложение, Сталин и Молотов не могли понять».

Специалист по международному праву, министр Р. Эрих в упомянутой выше статье резко критиковал соглашение 1940 года. «Это – печально известное соглашение со львом, pactum leoninum4, международная аномалия, – писал он, – это – звено в той политике насилия и шантажа, которая началась с нападения на Финляндию в 1939 году, которая продолжилась Московским мирным договором и продолжается после него». Правда, по мнению Эриха, конвенция 1921 года ещё до подписания нового соглашения утратила всё своё практически-политическое значение и, говорит он далее, потеряла всякую силу и эффективность.

Я, конечно, не хочу защищать соглашение по Аландским островам 1940 года, особенно с юридической точки зрения. В связи с постоянными изменениями в международной обстановке, постоянным перераспределением сил международное право оказывается под давлением. Тезис Эриха о том, что конвенция 1921 года потеряла практическо-политическое значение и утратила свою эффективность ещё до заключения соглашения 1940 года, соответствует действительности. Однако можно спросить: а имела ли она когда-либо практически-политическое значение, и была ли она когда-либо эффективной? На мой взгляд, она с самого начала практически не имела значения, поскольку сформированная на её основе система была неуклюжей, сложной и непрактичной. Следствием, с одной стороны, призрачной международной юридической защиты островов по конвенции и, с другой – опять же призрачного права Финляндии на оборону островов, стала их действительная демилитаризация, без всякой возможности их обороны. Соглашение 1940 года, по которому острова остались без всяких укреплений, вряд ли внесло какие-либо фактические изменения в положение дел. Но, с юридической точки зрения, конвенция 1921 года продолжала действовать. По крайней мере, таково было представление Финляндии и Швеции на переговорах в Стокгольме в 1938 и 1939 годах, а также её других государств-участников и Совета Лиги Наций.