Юхо Паасикиви – Моя работа в Москве и Финляндии в 1939-1941 гг. (страница 116)

24 июня 1941 года Гафенку был последний раз у Молотова. Молотов потребовал разъяснений, почему румынские войска присоединились к агрессии, как он сказал, немецких «бандитов». Гафенку, который не играл никакой роли в тогдашней политике Румынии и в её вступлении в войну, и который не получал никакой информации о последних событиях, ответил, что он всегда стремился к налаживанию мирных отношений между его страной и Советским Союзом и сейчас глубоко потрясён произошедшим. Молотов заявил, что Румыния не имела права нарушать мир с Советским Союзом, а также не имела никаких оснований подключаться к германской агрессии, поскольку всем известно, что после урегулирования в отношении Бессарабии у Советского Союза не было никаких требований к Румынии, и он много раз заявлял о своём желании видеть Румынию миролюбивой и независимой. Гафенку ответил, что он глубоко сожалеет по поводу того, что Советский Союз своей политикой в последнее время ничего не сделал для того, чтобы избежать такого печального завершения дел. Он сослался на прошлогодний жёсткий ультиматум по вопросу Бессарабии и Буковины, последовавшие за ним постоянные нарушения румынской границы, жестокости в нижнем Дунае. «Советский Союз утратил доверие к себе в Румынии и породил страхи, что существование Румынского государства в опасности. Поэтому Румыния стала искать помощь у другой стороны. Эта помощь не была бы Румынии нужна, и она её не искала бы, если бы её не избили, и если бы она не чувствовала, что ей угрожают» (Ibid. P. 361).

Подобные мысли были широко распространены и у нас.

В 1940 году Германия и Советский Союз были друзьями. Договор 1939 года был в силе. Эту дружбу и хорошие отношения настойчиво подчёркивали с обеих сторон. В конце июня ТАСС, официально опровергнув слухи в иностранной печати о сосредоточении советских войск в странах Балтии против Германии, заверил, что «этими слухами нельзя подорвать добрососедские отношения между Германией и Советским Союзом, вытекающие из соглашения о ненападении, поскольку эти отношения основываются не на случайных конъюнктурных соображениях, а на жизненных интересах Советского Союза и Германии». Выступая на сессии Верховного Совета СССР 1 августа 1940 года, Молотов, опровергнув появившиеся в английской печати измышления о возможности разногласий между Советским Союзом и Германией, заверил, что в основе сложившихся добрососедских и дружественных советско-германских отношений лежат не случайные соображения конъюнктурного характера, а коренные государственные интересы как СССР, так и Германии. В конце августа 1940 года по случаю первой годовщины договора газеты обеих стран публиковали почти восторженные слова по поводу советско-германского сотрудничества. Договор от 23 августа 1939 года соответствует своему назначению и приносит пользу обеим странам, а также полностью отвечает возлагавшимся на него ожиданиям, писали в Германии. Ситуация на Востоке стабилизировалась, и опасность разногласий между Германией и Россией устранена навечно. Москва смогла ликвидировать на своей границе ряд факторов, вызывавших постоянное беспокойство, и сделала это таким образом, который, помимо стабилизации обстановки, создаёт дальнейшие условия для упрочения мира в этом районе. Мир вернулся на север Европы. «Двенадцать последних месяцев были самыми успешными для советской внешней политики». Германия, со своей стороны, упрочила свою восточную границу и обеспечила себе бесперебойные товарные поставки из России. Так писала германская печать.

В московских газетах ссылались на слова Молотова на сессии Верховного Совета о том, что вражда и войны между Россией и Германией, как показывает история, не шли на пользу никому из них, а также повторяли, что советско-германский договор основывается на коренных интересах обоих государств. Он создал прочную основу для мира в Восточной Европе. Позднее, осенью, и даже в начале следующего года в германской печати продолжали появляться подобные публикации. В конце сентября политический обозреватель «Берлинер Бёрзенцайтунг» писал, что Германия, Италия и Япония «полностью согласны с тем, что Россия имеет право на собственное жизненное пространство, а также на ведущее положение в этом районе, который охватывает так называемую евроазиатскую зону». В конце октября «Франкфуртер Цайтунг» отмечала, что в настоящее время жизненно важные интересы обоих государств вызывают меньше трений, чем в 1914 году. «Их жизненные пространства соприкасаются, но не накладываются одно на другое. На каждом из них может жить по-своему и быть счастлив большой народ. Так обстоят дела сейчас, и так они будут обстоять и после войны, и так они определяют внешнюю политику каждого из этих двух государств. Понимание пользы, которую приносит согласование интересов наших стран, живёт в умах руководства и правящих кругов двух народов. Они стали умнее, они извлекли уроки из истории». Ещё 10 января 1941 года «Франкфуртер Цайтунг» писала по поводу советско-германских экономических соглашений: «Напрасно полагать, что отношения между Германией и Советским Союзом могут испортиться. Тот, кто думает, что между Германией и Советским Союзом могут возникнуть противоречия, неправильно понимает суть и характер большой политики. […] Жизненно важные интересы Германии и Советского Союза не пересекаются. Миру следует привыкнуть к взаимопониманию между Германией и Советским Союзом, это европейская реальность».

Выше я говорил, что во время нашей Зимней войны официальная Германия в силу договора с Советской Россией занимала полностью нейтральную позицию. Германские газеты писали о наших делах скупо. Правда, наша героическая борьба вызывала уважение и восхищение в германском народе, ценящем твёрдость духа и военные традиции. Но германский фюрер Гитлер смотрел на проблемы прохладно, в соответствии с интересами Германии, как он их понимал и излагал в своей книге «Майн кампф». Я уже упоминал, что Гитлер в речи 19 июля 1940 года отнёс Финляндию к государствам, в отношении которых у Германии не было интересов. В Финляндии, однако, жила надежда, что Германия поддержит нас перед своим партнёром по договору для сохранения нашей независимости, от которой, как мы думали, и Германии будет какая-то польза. В опубликованной 22 июня 1941 года ноте Риббентропа говорится, что советское правительство на переговорах 1939 года заявило, что оно не намерено оккупировать, «большевизировать» или захватывать государства, находящиеся в зоне своего влияния.

Наши отношения с Германией развивались благодаря экономическому сотрудничеству. Весной 1939 года было подписано торговое соглашение, и из-за начавшейся войны экономические связи с Германией приобрели для нас решающее значение. В 1940 году наш экспорт в Германию составлял 54,1 процента и импорт оттуда 20,6 процента от общего объёма нашего экспорта и импорта. В числе получаемых нами из Германии товаров были необходимые нам продукты питания, и мы, в свою очередь, поставляли в Германию важные для неё товары. Осенью 1940 года в подходах Германии к Финляндии мы начали ощущать изменения. Из осторожных высказываний дипломатов в Москве в конце лета – начале осени можно было сделать вывод, что Финляндия, по их мнению, входит в советскую зону влияния. Но позднее мы заметили, что интерес Германии к нашей стране увеличился. Наглядным примером этого стало заключённое между Финляндией и Германией в конце сентября соглашение о транспортировке германских войск через Финляндию в Норвегию и обратно, о чём писали и советские газеты. Поначалу в соглашении шла речь о перевозке германских солдат, отправляющихся в отпуск, и это было небольшое количество. Такие перевозки производились осенью и зимой, вплоть до мая 1941 года. Соглашение, таким образом, было таким же, как и заключённое Германией со Швецией. Молотов поднял этот вопрос в беседе со мной в конце сентября, спросив, в каких количествах будут производиться перевозки солдат и куда они направляются. Я ответил, что не могу дать точной информации. Сослался на соглашение Германии со Швецией, заметил также, что мы имеем с Советским Союзом такое же соглашение о транзите в Ханко. Из этого возник описанный мною ранее разговор, в ходе которого Молотов утверждал, что соглашение о транзите в Ханко основывается на Мирном договоре, а я высказывал иное мнение. В Кремле ещё неоднократно возникал разговор о перевозке германских солдат. Никаких протестов Молотов не заявлял. Он хотел получить только более точные данные о количестве перевозимых войск, но я давал лишь общие ответы. Когда я сказал, что германские войска следуют через Финляндию в Норвегию, но нам не известно, в какое место, Молотов заключил: «Это дело немцев, советскому правительству достаточно знать, что они не остаются в Финляндии». С германской стороны Кремлю заявили, что вопрос носит транспортно-технический характер и не имеет никакого политического значения для Советского Союза. После этого Молотов не возвращался к этому вопросу.

В течение осени большее внимание Финляндии стали уделять и германские газеты. И в ноябре имперский канцлер Гитлер в беседе с Молотовым в Берлине счёл необходимым в политических интересах своего государства поддержать нас так, как об этом было рассказано ранее.