Юхан Теорин – Санкта-Психо (страница 47)
Он никак не мог понять, о чем она, но когда подошел к окну, тут же увидел: по траве прыгал маленький зверек. После каждого прыжка он замирал, быстро оглядывался и делал новый прыжок.
— Белка.
— Бабушка Карин говорит, белки приносят счастье. Но этого-то бельчонка я сама выдумала. Могу, например, послать его на свободу. Смотри…
И в самом деле: белка тут же прыгнула в сторону ограды, в мгновение ока перелезла колючую проволоку, помедлила немного — и одним мощным прыжком, больше похожим на полет, перескочила на ветку дерева. Суетливо огляделась и исчезла в кроне.
— Вот так, на свободу… — Рами серьезно посмотрела на Яна. — Это никакая не белка. Это мои мысли, и теперь они на свободе.
Ян на секунду решил, что она шутит. Но Рами даже не улыбнулась.
Они стояли у окна, и Ян вдруг осознал, что она очень близко. Он почти налег на нее, чувствовал ее запах… травы, смолы и еще чего-то. Ему стало неловко. Надо что-то сказать.
— Значит, тебя… зовут Рами? И все?
— Раньше меня звали Алис, но Рами вполне достаточно.
Она отошла от окна, взяла пару аккордов на гитаре и посмотрела на Яна.
— Знаешь, что мы сделаем? — спросила девочка.
— Что?
— Дадим концерт. Еще немного порепетируем, а потом поиграем для привидений.
— Каких привидений?
— Для всех, кого здесь держат в плену.
Ян кивнул и подумал, что он-то себя пленником не ощущает. Наоборот, эта ограда — защита от остального мира.
Внезапно дверь открылась, и показалась черноволосая женская голова в больших блестящих очках.
— Алис?
Рами замерла и напряглась как струна. И правда — длинная, тонкая… как струна.
— Что? — спросила она еле слышно.
— Ты не забыла, что у нас сегодня сеанс терапии? В три часа.
Рами промолчала.
— Просто поговорим. Уверяю, ты почувствуешь себя лучше.
Дверь закрылась.
— Болтунья, — сквозь зубы сказала Рами. — Психобалаболка. Я ее ненавижу.
На пятое утро в Юпсике Ян сидел в своей комнате и продолжал серию о Затаившемся и Банде четырех. На постели комком лежала простыня. Сейчас она высохла, но когда Ян проснулся, простыня была мокрой.
На столе рядом дневник — тот самый, что нашла для него Рами. Он приклеил скотчем на обложке сделанный Рами поляроидный портрет и начал записывать. Все, что случилось за последнюю неделю, все, что говорила ему Рами, все, что пришло в голову ему самому. И вдруг оказалось, что исписано уже много страниц. Странно.
В дверь его палаты постучали. Он поступил так, как поступала в таких случаях Рами, — промолчал. Но дверь все равно открылась, и в щели появилась бородатая физиономия. Психолог по имени Тони.
— Привет, Ян. Нам с тобой надо поговорить.
— О чем? — Ян невольно напрягся.
— Об одном парне… зовут его, если не ошибаюсь, Ян Хаугер. — Тони улыбнулся в бороду. — Пошли в мой кабинет.
Ян остался сидеть за столом с карандашом в руке. Он помнил телефонные угрозы. Ничего он им не расскажет.
Но психолог спокойно ждал, и Ян в конце концов сдался.
Они прошли через столовую, откуда вела на второй этаж лестница. Через весь второй этаж тянулся коридор с бесчисленными дверьми служебных кабинетов по обе стороны. За одной из этих дверей и помещался кабинет психолога.
— Садись.
И, не дожидаясь, пока Ян опустится в кресло, уселся за письменный стол и начал перелистывать бумаги в какой-то папке. Ян посмотрел в окно. Небо было ясным и голубым, солнце то и дело вспыхивало в лужах талой воды на больничной парковке.
Психолог вдруг поднял на него глаза:
— А где ты взял снотворное?
Ян не ожидал такого вопроса и ответил автоматически:
— У мамы.
— А бритвенные лезвия? У отца?
Ян молча кивнул.
— Как ты думаешь… это надо толковать в какой-то степени символически?
— В каком смысле «толковать»?
Он и в самом деле не понял, что хотел спросить психолог.
— Ну… сам подумай, — Тони подался вперед, — то, что ты проглотил снотворное не чье-то, а именно своей матери, что ты раздобыл лезвия не где-то, а именно у отца… может быть, это был своего рода протест? Протест против родителей?
Ян никогда не думал о случившемся под таким углом. И сейчас не задумался — покачал головой и тихо ответил:
— Я просто знал, где они лежат.
— О’кей… Но если мы подведем итог того, что произошло, получим вот что: ты проглотил пятнадцать таблеток, разрезал вены на запястьях и прыгнул в озеро рядом с домом.
Ян промолчал. Да, так все и было. Но сейчас все, о чем говорил психолог, воспринималось как сквозь вату, нечетко, как сон. Как комикс.
— Это не озеро, — сказал он. — Пруд.
— Ну хорошо, не озеро, а пруд. Но ведь и в пруду можно неплохо утонуть, а?
— Можно.
Ему не хотелось вспоминать, как это было там, под водой, когда он понял, что ему не хватает воздуха, а сил выплыть уже нет. Ян уставился на ковер под столом. Ярко-зеленый.
— И тебя вытащили из пруда добрые люди, которые случайно проходили мимо. Потом отвезли в госпиталь, оказали помощь и перевели к нам. В детскую и юношескую психиатрическую клинику, где ты сейчас и находишься.
— Я знаю.
Молчание.
— Когда ты прыгнул в пруд, ты хотел умереть… а сейчас? Ты все еще хочешь умереть?
Ян опять посмотрел в окно. За парковкой высилось огромное, наверное десятиэтажное, здание городской больницы с бесчисленными стеклами в стальных переплетах. Солнце плавилось в этих стеклах. Когда он прыгнул в ледяную воду пруда, была зима, а сейчас все сияет совершенно по-весеннему.
Здесь спокойный мир. Можно, конечно, сказать, что он за решеткой, зато в безопасности.
— Нет, — сказал он уверенно.
Здесь, в Юпсике, умирать ему не хотелось.
— Очень хорошо. Просто замечательно. — Тони сделал пару пометок в своем блокноте. — Но всего три дня назад все было по-другому. Как ты себя чувствовал тогда?
— Очень плохо.
— А почему плохо?