Юхан Теорин – Призрак кургана (страница 36)
Хлопнула автомобильная дверца.
Юнас замер. Стоял, не двигаясь, и прислушивался. Снова захрустели сухие ветки. Кто-то направлялся прямо к нему.
Из темноты проявилась тень.
– Это ты, Ю-Ко?
Дядя Кент.
– Да, я хотел только…
– Нечего тебе здесь делать, – резко оборвал Кент.
Юнас промолчал – что тут скажешь?
Дядя Кент не ответил. Он, тяжело дыша, прошел мимо Юнаса по тропинке, отодвинув мальчика, как мешающую пройти ветку.
Ничего не оставалось, как следовать за ним. Шли молча, но Юнасу не терпелось. Он догнал Кента:
– И как?
Кент не ответил. Они пересекли лужайку и шли теперь по тропинке в Марнес.
– Ты его не поймал?
– Нет. Его больше нет, – буркнул Кент, не останавливаясь.
Они перепрыгнули канаву и оказались на асфальтированной, освещенной дороге.
Юнас заметил, что у дяди Кента ритмично подрагивает левый глаз, словно какой-то маленький мускул затеял самостоятельную тренировку.
Кент внезапно остановился и пристально посмотрел на Юнаса:
– Ты видел там что-нибудь?
– Где – там?
Кент перевел дыхание и пошел дальше.
– Эге-й! – тишину прервал голос отца. Он стоял около машины рядом с церковью. – Что случилось?
Кент подошел к нему вплотную и что-то тихо ответил. Юнас разобрал только:
– … вывернулась «ауди»…
– «Ауди»?
Дядя Кент кивнул.
Отец молча покачал головой.
Они сели в машину. Отец подождал, пока Кент отдышится, повернул ключ зажигания:
– Поехали домой.
На шоссе Юнас увидел полицейские мигалки. В сотне метров от них скопилось несколько машин, толпились люди. Несколько человек в оранжевых светоотражающих жилетах возились у обочины.
Отец показал левый поворот, но дядя Кент остановил его:
– Лавай направо. Поедем через Лонгвик.
Отец кивнул.
Юнас посмотрел в заднее стекло. Ясно, случилось что-то серьезное, но что именно – понять невозможно.
Мигалки исчезли за горизонтом. Через несколько километров отец свернул на проселок к берегу.
Кент откинулся на сиденье:
– Завтра в новостях скажут, что случилось. Мы не будем об этом говорить.
– Конечно, – пробормотал отец. – Как обычно.
А Юнас промолчал. Сидел на заднем сиденье и вглядывался в темноту.
Что хотел сказать дядя Кент? Кому они не будут говорить? Семье? Полиции?
Герлоф
Герлоф потянулся, чтобы выключить приемник, но тут как раз пропикало двенадцать. Полуночные местные новости.
– А
Имени погибшего, как всегда, не назвали. «Двадцатичетырехлетний мужчина». Герлоф давно говорил, что дорожному управлению пора снизить скорость на сто тридцать третьей. Широкое четырехполосное шоссе на Боргхольм, прямое как стрела. Трудно избежать соблазна придавить акселератор.
Надо бы написать в газету. А что предложить? Переделать шоссе в проселок, как было раньше?
Он улыбнулся сам себе и выключил приемник.
Погасил свет. Завтра он и сам поедет по этой дороге, правда, по другому участку и на автобусе. Предстоит ностальгический ланч в Боргхольме.
На следующий день он сидел за длинным столом в окружении мужчин и женщин примерно его возраста. Все они возвратились на родину после долгих лет эмиграции. Лаже по лицам видно, как много повидали они на своем веку. Обменивались историями из эмигрантской жизни. Герлоф тоже решил принять участие в разговоре:
– У отца моего был знакомый в Бэде, его двоюродный брат тоже уехал в Америку. И как-то вечером ложится этот, из Бэде, спать и вдруг чувствует трупный запах. Сначала думал – галлюцинация, но жена тоже принюхивается. Решили, какой-то зверь сдох в подвале, но не ночью же искать. Уснули, а на рассвете просыпается он и видит брата в окне. Тут только до него дошло – умер он там, в Америке.
Он замолчал. Некоторые засмеялись, как будто в его истории было что-то смешное.
Девять мужчин и две женщины. Шведско-американский ланч в отеле «Боргхольм». Жареный палтус с томатным мармеладом.
Герлоф приехал в Боргхольм заранее – хотелось пройтись по когда-то родному ему городу Здесь, в гавани, стояла его лайба.
Идешь, бывало, по улице – не успеваешь здороваться, а сейчас ни одного знакомого лица. Зато туристов полно – столько никогда не было.
Он спустился к воде и постоял немного у пирса. В те времена здесь были зачалены сотни парусных лайб – таких, как у него, у кого-то побольше, у кого-то поменьше. А теперь только современные катера из стеклопластика и прогулочные яхты. Среди них есть и шикарные, но сама гавань выглядит неухоженной. Штукатурка на стенах построек искрошилась, бетон потрескался.
Но ресторан – не придерешься. Очень красиво. Светлые, только что отремонтированные залы, полы из полированного камня – возможно, кто-то из его родни добывал когда-то этот розоватый известняк в стенвикской каменоломне. Свежайший, еще пахнущий морем палтус не пережарен, в меру сладковатый, щедро сдобренный лимонным соком томатный мармелад просто тает во рту.
Но главное его внимание было приковано к соседям по столу. К возвращенцам.
Они говорили на причудливой смеси шведского и английского, но никаких трудностей в понимании не возникало.
Заказали датский аквавит. Становилось все шумнее. Посыпались байки.
– Шведская камбала хороша… но однажды на Аляске я поймал палтуса на двести килограммов…
Ингемар Грандин приехал из Сан-Пабло в Калифорнии. Одна из лам с редким именем Нурдлоф – из Нью-Хэвена. Остальные родились в Америке – в Миннесоте, Висконсине, Бостоне.
В конце концов выяснилось, что только трое из присутствующих когда-то и в самом деле эмигрировали из Швеции в Америку. Остальные родились в Америке, но все равно считали себя уроженцами Эланда.
Вид вполне мирный. Ни за что не скажешь, что кто-то из них возил Аль-Капоне по улицам Чикаго или грабил рыбацкие баркасы.
Решили завершить встречу кофе с тортом в новой кондитерской, и веселье почему-то угасло. Может, аквавит сделал свое дело.
Пошли воспоминания, как трудно пришлось эмигрантам в новой стране.
– Многие так и не расстались с картой Швеции, так и носили в бумажниках… Вернулись бы, но никак не удавалось собрать деньги на билет.
– Да, тем, кто не сумел пробиться, нелегко пришлось. Работа, работа и работа. Конца не видно, а денег все нет и нет. Особенно в лесу, это, честно говоря,