Юхан Теорин – Мертвая зыбь (страница 26)

И вот они лежат здесь, оба под кустами можжевельника, один чуть навалился на другого. Муха доползла до кончика указательного пальца, расправила крылья и улетела. Нильс проводил ее взглядом.

Легонько пнул верхнего носком сапога – тело сползло вниз. Теперь они лежат правильно, рядком. Можно было бы уложить еще эффектнее, но и так сгодится.

Они показались ему намного старше, но теперь, когда он их внимательно рассмотрел, понял, что оба примерно его возраста. И кто же они такие? Откуда?

Нильс ни слова не понял из того, что они лопотали, но совершенно уверен – немцы. Немецкая форма. Грязная и рваная, но сомнений нет – настоящая немецкая форма. Оружия нет, но у одного через плечо перекинута зеленая холщовая котомка – Нильс раньше ее не видел, она при падении отлетела в сторону. Странно, на ней нет ни пятнышка крови.

Он, не снимая котомку с плеча убитого, аккуратно развязал шнурки и откинул клапан. Сколько тут всего! Пара консервных банок без этикеток, маленький нож с деревянной рукояткой, моток бечевки, перевязанная этой же бечевкой пачка писем, полбуханки зачерствевшего черного хлеба. Темно-коричневый бинт, копеечный латунный компас.

Нильс кладет нож в карман – на память.

А это еще что? Железный футляр, довольно большой, плоский, похож на ящичек для сигар. Внутри что-то громыхает. Нильс открывает его – ящик полон сверкающих драгоценных камней. Вот это да!

Он высыпает камни в руку. Несколько совсем маленьких, как дробинки, другие побольше, с зуб. Штук двадцать, не меньше. И еще что-то завернуто в тряпку.

Он медленно разматывает тряпку. Распятие, величиной с ладонь, похоже, из чистого золота. Ничего себе… Он долго рассматривает распятие, аккуратно заворачивает, складывает все в футляр и сует в рюкзак. Аккуратно завязывает котомку и кладет рядом с трупами – там поживиться больше нечем. Надо бы закопать солдат, но у него нет лопаты. Ничего, пусть полежат пока, завтра он придет сюда с хорошей лопатой и сделает все как положено. Брезгливо закрывает убитым глаза – нечего им глазеть в майское небо.

Встает и потягивается. Пора домой. Надевает рюкзак, перекидывает через плечо все еще горячее и пахнущее порохом ружье. На небе появились облака, они временами наплывают на солнце, и в альваре сразу меняется освещение, он будто покрывается пеплом.

Пройдя метров пятьдесят, Нильс оборачивается. Серо-зеленая солдатская форма почти неразличима на фоне травы и кустарника. А вот это нехорошо – неподвижная белая рука торчит из травы и хорошо заметна среди кривых стволов можжевельника…

Обойдется.

А что он скажет матери? Надо же объяснить мелкие пятна крови на брюках. Вообще-то он рассказывает ей все, что видел в альваре, но иногда у него появляется чувство, что… она, конечно, слушает, но кое-что не хотела бы услышать во второй раз. Может быть, про эту маленькую войну с гитлеровскими солдатами не стоит ей рассказывать. Надо подумать.

И он думает, напряженно думает, но ничего в голову не приходит. Он уже почти приближается к дороге на Стенвик. Дорога пуста.

Нет, не совсем пуста. Кто-то там идет.

Первый импульс – спрятаться, но прятаться негде. За одиноким кустом можжевельника при его росте спрятаться невозможно.

Нильс останавливается у стены и ждет.

Это же Майя Нюман!

Та самая девушка из Стенвика, на которую он долго поглядывал, но случая поговорить так и не подвернулось. Он и сейчас не должен бы с ней говорить, но она приближается с улыбкой – почему не улыбаться, такой теплый, прелестный весенний день! Майя замечает Нильса и – или ему это только кажется? – нет, точно: она замечает его, выпрямляет спину и выпячивает грудь.

Он стоит, словно окаменев, у низкой каменной стены. Майя Нюман останавливается с другой стороны.

Она смотрит на него, но у него словно рот судорогой свело – не может выдавить ни слова. Ему кажется, если он начнет говорить, получится только невнятное мычание… так бывает во сне: хочешь что-то сказать, что-то очень важное – и не можешь, язык не поворачивается во рту. Он даже не в состоянии заставить себя поздороваться. Вдруг запел соловей, и его щелканье словно подчеркнуло мучительную неловкость.

– Подстрелил кого-нибудь, Нильс? – наконец нарушает Майя молчание.

Его словно бьет током. Первая мысль – откуда она знает? Потом доходит: это не о солдатах. У него ружье, все знают, что он охотится на зайцев.

Он качает головой.

– Не-а. Зайцев даже не видел.

Он отступает на шаг, чувствует, как жестяной футляр в рюкзаке упирается ему в спину.

– Мне надо идти. Мать ждет.

– А почему не по улице?

– Хочу пройтись по альвару, может, заяц попадется, – говорить становится все легче и легче. Оказывается, он вполне может разговаривать с Майей Нюман. Но не сегодня. В другой раз. – Ну, пока. – Он поворачивается, не дожидаясь ответа.

Он знает, что она стоит и смотрит ему вслед. Отсчитывает двести шагов и поворачивает к поселку.

Нильс все время слышит, как тихо перекатываются камушки в жестяном футляре. Вдруг ему приходит в голову – не стоит тащить их домой. С трофеями надо обращаться с умом.

Еще через несколько сотен шагов он останавливается у того самого памятного кургана, где когда-то спугнул лошадей. Он всегда проходит мимо этого курганчика по пути домой. Смотрит на насыпь из больших и поменьше камней.

В альваре никого нет. И соловей смолк – только тихий шепот ветра.

И ему приходит в голову мысль. Он снимает рюкзак, ставит его рядом с курганом и достает футляр.

На востоке виден силуэт марнесской церкви. Шпиль часовни отсюда кажется маленькой черной иглой, устремленной в небо. Осторожно, чтобы не повредить, Нильс снимает дерн и откладывает в сторону. Курганчик покрыт камнями только сверху, под слоем камней и щебня – земля. Вот и немецкий нож пригодился. Копать неглубоко – слой земли в альваре очень тонок, в лучшем случае два-три дециметра, а дальше – скала.

Нильс, то и дело оглядываясь, расширяет ямку, аккуратно складывает выбранную землю рядом. Вот и скала. Достаточно глубоко – сантиметров двадцать пять. Он осторожно кладет футляр в ямку и прикрывает плоскими камнями – получается что-то вроде свода. Потом быстро засыпает землей, кладет сверху камни и аккуратно укладывает куски дерна. Трава через полчаса распрямится, и вообще ничего не будет заметно.

Работа занимает довольно много времени.

Он устало поднимается и оглядывает свою работу. Никто и не подумает, что здесь кто-то копал. Надо бы руки вымыть.

Пора домой.

Надо рассказать матери про встречу с немцами. Только осторожно, чтобы она не волновалась. А о камушках – ни гу-гу. Пока ни гу-гу, а когда-нибудь… когда-нибудь он сделает ей шикарный сюрприз. А пока его трофей, и только его. Настоящий военный трофей. И никто, кроме него, про этот клад не знает.

Почти у самого дома Нильс натыкается на двоих рыбаков в тяжелых сапогах с большим вентерем. Сезон угря.

Они не здороваются, угрюмо смотрят в сторону. Лица знакомые, но как их зовут, Нильс не помнит. Да и черт с ними.

Нильс Кант – хозяин в альваре. Он важнее всех здесь, важнее, чем весь Стенвик, все его жители, вместе взятые. Сегодняшний бой в альваре еще раз это подтвердил.

Уже почти вечер. Он открывает калитку. Входит в по-вечернему притихший сад, крупным, уверенным шагом идет по усыпанной гравием дорожке, вдыхая запах свежескошенной травы – садовник постриг газон.

Все выглядит точно так же, как утром, когда он уходил в альвар поохотиться на зайцев. Ничто не изменилось.

Изменился только сам Нильс Кант.

С сегодняшнего дня он совершенно другой человек.

12

Леннарт Хенрикссон стоял у стола Герлофа и взвешивал в руке пакет с сандаликом, словно таким путем пытался определить его подлинность. По виду Леннарта было совершенно ясно, что находка его обеспокоила.

– О таких вещах надо сообщать в полицию, Герлоф.

– Я знаю.

– Причем немедленно.

– Знаю, знаю. Не получилось. И что ты думаешь?

– Об этом? Не знаю. Стараюсь не делать поспешных выводов. А у тебя какие соображения?

– У меня соображение одно… хорошо, хоть одно насоображал… Не в воде надо было искать.

– А мы что, не искали? Ты что, не помнишь? Всю каменоломню обыскали, весь поселок обошли, все сараи, все будки. Я лично по альвару рыскал на машине полдня. Ничего, как тебе известно, не нашли. Но если Юлия утверждает, что это сандалик Йенса, надо относиться к этому серьезно.

– Я думаю, что это сандалик Йенса, – отозвалась Юлия.

– И ты получил его по почте?

Герлоф кивнул. У него появилось неприятное ощущение, что его допрашивают.

– Когда?

– На той неделе. Я сразу позвонил Юлии и рассказал… поэтому она и приехала. Может, не только поэтому, но и поэтому тоже.

– А конверт сохранил?

– Нет. Дурак потому что. Выкинул. Не сообразил. Но там не было ничего – только сандалик Ни записки, ни адреса отправителя. «Капитану Герлофу Давидссону, Стенвик» – и все. А почта переслала пакет сюда. Понимаю, что сделал глупость… но что за важность в конверте?

– Ты не забыл, что есть такая штука – отпечатки пальцев? – тихо сказал Леннарт и вздохнул. – Есть волосы… и много чего есть. Ладно, я возьму сандалик с собой. На нем тоже может что-то найтись.

– Мне бы хотелось… – начал было Герлоф, но Юлия его перебила.