Юдит Готье – Сестра Солнца (страница 3)
Нагато улыбнулся и медленно свернул послание. Он устремил взор на светлую полосу, которая падала из окна на пол, и глубоко задумался.
Юный Лоо был сильно разочарован: он пробовал было читать через плечо своего господина, но послание было написано китайскими иероглифами, а он не знал этого языка. Он довольно хорошо понимал катакану, и даже был отчасти знаком с хираганой[11], но китайского письма он, к несчастью, не знал. Чтобы скрыть свою досаду, он подошел к окну и, приподняв один край шторы, посмотрел на улицу.
– А! – воскликнул он. – Принц Сатсума и принц Аки прибыли вместе. Люди их свиты бросают друг на друга косые взгляды. А! Сатсума идет впереди. О! Вот и правитель идет по аллее; он смотрит сюда и смеется, видя, что свита принца Нагато стоит еще у дверей. Он еще не так засмеялся бы, если бы знал, что туалет моего господина еще не начинался.
– Пусть смеется, Лоо, а ты подойди сюда, – сказал принц, и, отвязав от пояса кисть и сверток бумаги, он написал наскоро несколько слов. – Беги к сегуну и отдай ему эту бумагу.
Лоо пустился со всех ног, с удовольствием опрокидывая всех, кто попадался ему на пути.
– А теперь, – сказал Ивакура, – одевайте меня живей.
Слуги засуетились, и скоро принц уже надел свои широкие панталоны, которые волочились по земле, так что казалось, будто их обладатель идет на коленях. Затем ему надели пышное парадное пальто, отягченное вышитыми на рукавах знаками отличия. Знаки Нагато состояли из черной полосы над тремя шарами, которые составляли пирамиду.
Молодой человек, обыкновенно очень внимательный к своему наряду, не обратил никакого внимания на труд своих слуг. Он даже не взглянул в зеркало, так хорошо вычищенное Лоо, когда ему надели на голову высокую остроконечную шапку, подвязав ее золотыми тесемками.
Как только туалет его был окончен, Нагато вышел из дворца, но он был так погружен в свои размышления, что вместо того, чтобы сесть в норимоно[12], которое ожидало его среди провожатых, пошел пешком под палящим солнцем, волоча по песку свои огромные панталоны. Свита, испуганная этим нарушением этикета, последовала за ним в величайшем смятении, а шпионы, обязанные следить за поступками принца, поспешили доложить своим начальникам об этом необычайном событии.
Резиденция Осака была ограждена широкими и высокими стенами, прерывавшимися время от времени полукруглыми башнями. Стены представляли собой огромный квадрат, в котором заключалось множество дворцов и обширных садов. С юго-запада крепость примыкала к городу. На севере река, которая протекает по Осаке, расширялась и образовывала у подножия стены огромный ров. На востоке ее омывала более узкая река. На верхах стен виднелся ряд столетних кедров с темной зеленью, которые простирали над зубцами свои плоские и горизонтальные ветви. Внутри, за рвом, вторая стена заключала в себе парки и дворцы, предназначенные для сегуна и его семьи. Между этой стеной и валом находились помещения для чиновников и солдат. Третья стена окружала сам дворец сегуна, который возвышался на холме. Это было обширное здание, отличавшееся простотой и благородством постройки. Над ним там и сям возвышались четырехугольные башни с многоуровневыми крышами. К наружным галереям поднимались мраморные лестницы с легкими лакированными перилами, украшенные у основания двумя бронзовыми чудовищами или двумя большими фаянсовыми вазами. Площадка перед дворцом была усыпана гравием и белым песком, который блестел на солнце.
Посреди здания возвышалась четырехугольная широкая башня, очень высокая и великолепно украшенная. На ней было семь крыш с загнутыми кверху краями. На верхней крыше блестели две чудовищные золотые рыбы, которые были видны со всех концов города.
В этой-то части дворца, рядом с этой башней, и находилась зала Тысячи Циновок, где собирался совет.
Вельможи прибывали со всех сторон. Они поднимались на холм и направлялись к главному входу дворца, за которым длинная галерея вела прямо в залу Тысячи Циновок.
Эта огромная, высокая зала была совсем без мебели. Подвижные перегородки, раздвигающиеся по желобкам, наполняли ее, и когда их сдвигали, то получались комнаты разных размеров. Но перегородки всегда были широко раздвинуты, так что получался красивый вид вдаль. Стенки у одних ширм были покрыты черным лаком с золотыми разводами, у других – красным лаком или сделаны из букового дерева, жилки которого сами по себе образовывали красивые узоры.
Одна перегородка была раскрашена известным мастером, а обратная сторона ее была затянута белым шелком, расшитым крупными цветами. У другой – на матовом золотом фоне персиковое дерево в розовых цветах протягивало свои узловатые ветви, или просто по темному дереву были разбросаны в беспорядке белые, красные, черные кружки. Пол был покрыт белоснежными циновками с серебряными каймами.
Вельможи, в широких, волочившихся по земле панталонах, казалось, шли на коленях, а материя шуршала по циновкам, напоминая отдаленное журчание водопада. Впрочем, присутствующие благоговейно молчали.
Вскоре пришли советники. Они кланялись друг другу и обменивались вполголоса несколькими словами, потом садились на свои места.
Налево, боком к спущенной занавеске, помещался высший совет. Он состоял из пяти человек, но налицо было только четверо. Ближе всех к трону сидел принц Сатсума, добрейший, почтенный старец с длинной бородой; перед ним лежала циновка отсутствующего. За ним сидел принц Сатакэ, который кусал губы, тщательно расправляя складки своей одежды. Он был молод, с темной кожей, с необыкновенно живыми черными глазами. Перед ним помещался принц Уэсуги, человек немного полный и беззаботный. Последним был принц Изида, низенький и некрасивый.
Семь низших советников, сидевшие на корточках напротив трона, были принцы: Арима, Фиго, Вакаса, Аки, Тоза, Исэ и Курода.
У входа произошло движение, и все головы склонились к земле. В залу вошел правитель. Он шел быстро, не стесненный, как принцы, длиннейшими панталонами, и сел, скрестив ноги, на кучу циновок, по правую сторону трона.
Иэясу был тогда слегка сгорбленным старцем, но широкоплечим и мускулистым. На его наполовину бритой голове выделялся большой лоб, на котором сильно выступали дуги бровей. Его тонкие губы, с опущенными глубокими углами, свидетельствовали о жестоком и властном характере. Его скулы сильно выдавались вперед, узкие глаза навыкат метали злые и неискренние взгляды.
Войдя, он бросил недобрый взор, сопровождаемый полуулыбкой, в сторону незанятого места принца Нагато. Но вот взвилась завеса и показался сегун, опиравшийся одной рукой на плечо советника. Правитель нахмурил брови.
Все присутствующие распростерлись, уткнувшись лбом в пол. Когда все поднялись, принц Нагато был на своем месте, как и все прочие.
Фидэ-йори сел и сделал знак Иэясу, что он может говорить.
Тогда правитель прочел несколько неважных донесений о назначении членов городской думы, о движении войск на границах, о перенесении резиденции губернатора, когда кончится срок его правления. Иэясу кратко и горячо излагал свои побудительные причины. Советники пробегали глазами рукописи и, не имея ничего возразить, жестом изъявляли свое согласие. Но вскоре правитель свернул все эти бумаги и передал их секретарю, стоявшему рядом; потом, откашлявшись, он продолжал:
– Я созвал сегодня этот чрезвычайный совет, чтобы сообщить о моих опасениях насчет спокойствия государства. Я узнал, что строгий надзор, установленный над европейскими бонзами и японцами, которые приняли иностранную веру, заметно ослабел, и что они снова принялись за свои происки, опасные для общественного спокойствия. Поэтому я и явился сюда, чтобы просить ввести в силу закон об истреблении всех христиан.
По собранию пронесся странный ропот, в котором смешивались одобрение, удивление, крики ужаса и гнева.
– Так ты хочешь воскресить кровавые и мерзкие картины, о которых все вспоминают с ужасом? – вскричал принц Сатакэ с обычной живостью.
– Странно утверждать, что бедные люди, которые проповедуют только добродетель и согласие, могут нарушить покой страны, – сказал Нагато.
– Даймио говорит правильно, – сказал принц Сатсума. – Невозможно, чтобы европейские бонзы имели какое-нибудь влияние на спокойствие государства. Следовательно, их нечего трогать.
Но Иэясу обратился прямо к Фидэ-йори.
– Сегун! – сказал он. – Так как мое беспокойство не хотят разделить, то я должен сказать тебе, что среди благородных и народа ходят страшные слухи…
Он на минуту остановился, чтобы придать больше торжественности своим словам.
– Говорят, что тот, кто находится еще под моей опекой, будущий глава Японии, наш всемилостивейший повелитель, Фидэ-йори, принял христианство.
Глубокое молчание наступило при этих словах. Присутствующие обменивались взглядами, которые ясно говорили, что они знали об этом слухе, не лишенном, может быть, основания.