Юай Чоксахват – Тихий дар (страница 2)

— Я тебя понимаю, – задумчиво сказала Вера, – но у меня как-то не так, как у тебя. Когда я в первый раз вижу море после долгого времени, оно меня и волнует, и радует, и поражает. Как будто я впервые вижу огромное чудо. Но потом, когда привыкну к нему, оно начинает меня давить своей пустотой… Мне становится скучно, и я стараюсь больше не смотреть. Надоедает.

Аня улыбнулась.

— Чему ты? – спросила Вера.

— Прошлым летом, – сказала Аня лукаво, – мы из Одессы поехали на джипах в дельту Дуная. Сначала попали в туман, было сыро и ничего не видно, а мы все ехали по проселочной дороге. И вдруг как-то сразу выехали из тумана. Представь себе: узкая полоска земли, а под ногами у нас – болото. Хаты внизу кажутся не больше спичечного коробка, поля и сады – как мелкая травка. Вся местность спускается к морю, как на карте. А там дальше – море! На десятки километров. Мне казалось, я повисла в воздухе и вот-вот полечу. Такая красота, такая легкость! Я оборачиваюсь назад и говорю водителю в восторге: «Ну что? Хорошо?» А он только рукой махнул: «Эх, девушка, как мне все это надоело. Каждый день одно и то же».

— Спасибо за сравнение, – засмеялась Вера, – нет, я думаю, что нам, городским, никогда не понять прелести моря. Я люблю парки. Помнишь парк у нас в Ирпене?.. Разве он может когда-нибудь надоесть? Сосны!.. А какие белки!.. А эти лавочки с вай-фаем! Тишина такая… свежий воздух.

— Мне все равно, я все люблю, — ответила Аня. — А больше всего люблю мою сестренку, мою разумную Верочку. У нас ведь только двое друг у друга и есть.

Она обняла старшую сестру и прижалась к ней щекой. И вдруг словно опомнилась.

— Ой, какая же я дура! Мы тут с тобой, как в сериале, сидим и болтаем о природе, а я совсем забыла про свой подарок. Вот, смотри. Только боюсь, понравится ли?

Она достала из своей сумочки маленький блокнот в необычном переплете: на старом, выцветшем до серого синем бархате вился тускло-золотой филигранный узор редкой сложности и красоты — явно ручная работа искусного мастера. К блокноту крепилась тоненькая золотая цепочка, а листки внутри были заменены на пластины из слоновой кости.

— Какая прелесть! Просто чудо! — сказала Вера и поцеловала сестру. — Спасибо тебе огромное. Где ты нашла такое сокровище?

— В одной антикварной лавке. Ты же знаешь, я люблю копаться во всяком старье. Вот и наткнулась на этот… молитвослов, наверное. Видишь, как орнамент образует крест? Правда, я нашла только обложку, остальное пришлось самой придумывать — листочки, застежки, карандаш. Но этот Моллине вообще меня не понимал, как я ему ни объясняла. Застежки должны были быть в том же стиле, что и узор, матовые, под старое золото, с тонкой резьбой, а он какую-то ерунду сделал. Зато цепочка настоящая, венецианская, очень старая.

Вера нежно погладила красивый переплет.

— Какая древность! Сколько же ему лет? — спросила она.

— Боюсь точно сказать. Примерно конец семнадцатого, начало восемнадцатого века…

— Странно, — задумчиво улыбнулась Вера. — Держу в руках вещь, к которой, может, прикасалась какая-нибудь маркиза Помпадур… Но знаешь, Ань, только тебе могло прийти в голову переделать молитвослов в дамский блокнот. Ладно, пойдем посмотрим, что там у нас происходит.

Они вошли в дом через большую террасу, увитую виноградом «Изабелла». Черные гроздья, пахнущие клубникой, тяжело свисали между темной зеленью, местами освещенной солнцем. На террасе царил зеленый полумрак, от которого лица женщин сразу побледнели.

— Ты здесь будешь накрывать? — спросила Аня.

— Да, я сначала так думала… Но вечера сейчас холодные. Лучше в столовой. А мужчины пусть сюда выходят курить.

— Будет кто-нибудь интересный?

— Пока не знаю. Точно будет наш дедушка.

— Ах, дедушка! Какая радость! — воскликнула Аня и всплеснула руками. — Я его сто лет не видела.

— Будет сестра Васи и, кажется, профессор Спешников. Я вчера, Анечка, просто с ума сходила. Ты же знаешь, как они все любят поесть — и дедушка, и профессор. А ни здесь, ни в городе ничего не достать ни за какие деньги. Лука где-то перепелов нашел — заказал знакомому охотнику — и что-то с ними колдует. Ростбиф достали вроде неплохой, — увы! — неизбежный ростбиф. Раки очень хорошие.

— Ну, не так уж и плохо. Не переживай. Впрочем, между нами, ты и сама любишь вкусно поесть.

– Но будет и кое-что необычное. Сегодня утром рыбак принёс морского чёрта. Я сама видела. Прямо какое-то чудище. Даже жутко.

Анна, с жадным любопытством ко всему, что её касалось и что не касалось, тут же потребовала, чтобы ей принесли показать эту рыбу.

Пришёл высокий, бритый, желтолицый повар Лука с большим продолговатым белым тазом, который он с трудом, осторожно держал за края, боясь расплескать воду на ламинат.

– Пять кило двести, ваше сиятельство, – сказал он с особенной поварской гордостью. – Мы только что взвесили.

Рыба была слишком велика для таза и лежала на дне, изогнув хвост. Её кожа переливалась тёмными цветами, а от огромной хищной морды шли в стороны два тёмных, как веер, длинных плавника. Морской чёрт был ещё жив и усиленно работал жабрами.

Младшая сестра осторожно дотронулась мизинцем до головы рыбы. Но чёрт неожиданно дёрнул хвостом, и Анна с визгом отдёрнула руку.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, всё в лучшем виде устроим, – сказал повар, очевидно понимавший тревогу Анны. – Сейчас узбек привёз две дыни. "Торпеды". Вроде как канталупы, но только запах куда ароматнее. И ещё осмелюсь спросить ваше сиятельство, какой соус прикажете подавать к чёрту: тартар или польский, а то можно просто сухари в масле?

– Делай, как знаешь. Ступай! – сказала княгиня.

IV

После семнадцати часов стали съезжаться гости. Князь Василий Львович привёз с собою вдовую сестру Людмилу Львовну, по мужу Дурасову, полную, добродушную и необыкновенно молчаливую женщину; светского молодого богатого прожигателя жизни Васючка, которого весь город знал под этим фамильярным именем, очень приятного в обществе умением петь и декламировать, а также устраивать перформансы, спектакли и благотворительные аукционы; знаменитую пианистку Женни Рейтер, подругу княгини Веры по институту благородных девиц, а также своего шурина Николая Николаевича. За ними приехал на "мерседесе" муж Анны с бритым толстым, безобразно огромным профессором Спешниковым и с местным вице-губернатором господином Вольфом. Позднее других приехал генерал Аносов, на хорошем наёмном "гелендвагене", в сопровождении двух офицеров: штабного полковника Пономарёва, преждевременно состарившегося, худого, желчного человека, измождённого непосильной штабной работой, и гвардейского десантного лейтенанта Бахтинского, который славился в Москве как лучший танцор и несравненный организатор вечеринок.

Генерал Аносов, тучный, высокий, седой старец, тяжело слезал с подножки, держась одной рукой за поручни, а другой – за спинку сиденья. В левой руке он держал слуховой аппарат, а в правой – трость с резиновым наконечником. У него было большое, грубое, красное лицо с мясистым носом и с тем добродушно-величавым, чуть-чуть презрительным выражением в прищуренных глазах, расположенных лучистыми, припухлыми полукругами, какое свойственно мужественным и простым людям, видавшим часто и близко перед своими глазами опасность и смерть. Обе сестры, издали узнавшие его, подбежали к машине как раз вовремя, чтобы полушутя, полусерьёзно поддержать его с обеих сторон под руки.

– Точно… патриарха! – сказал генерал ласковым хрипловатым басом.

– Дедушка, ну где ты пропадаешь! – Вера укоризненно покачала головой. – Мы тебя каждый день ждем, хоть бы позвонил.

– Наш дедушка на юге совсем совесть потерял, – подхватила Анна, смеясь. – О крестнице хоть бы вспомнил! А он там курортничает, про нас забыл…

Генерал, сверкнув лысиной, поцеловал обеим сестрам руки, потом в щеки, и снова руки.

– Девочки… погодите… не ругайтесь, – проговорил он, прерываясь из-за одышки. – Честное слово… эти врачи… все лето меня в какой-то жиже вымачивали… от ревматизма… воняет ужасно… И не выпускали… Вы первые… к кому приехал… Рад вас видеть… Как вы тут?.. Верочка… совсем взрослая… на маму похожа… Когда крестить позовешь?

– Ой, боюсь, дедушка, что нескоро…

– Не переживай… все еще будет… Молись… А ты, Аня, совсем не меняешься… В шестьдесят лет будешь такая же егоза. Постойте-ка. Позвольте представить офицеров.

– Я уже имел честь! – поклонился полковник Понамарев.

– Я был представлен княгине в Петербурге, – добавил гусар.

– Ну, тогда познакомлю тебя, Аня, с лейтенантом Бахтинским. Танцор и сорвиголова, но кавалерист хороший. Бахтинский, достань-ка из машины… Пойдемте, девочки… Чем кормить будешь, Верочка? У меня… после этой диеты… аппетит, как у курсанта…

Генерал Аносов был боевым товарищем и верным другом покойного князя Мирза-Булат-Тугановского. После его смерти он перенес всю свою дружбу и любовь на его дочерей. Он знал их еще совсем маленькими, а младшую Анну даже крестил. Тогда – как и сейчас – он был комендантом большого, но почти упраздненного гарнизона в городе К., и часто бывал в доме Тугановских. Дети обожали его за подарки, за походы в кино и цирк, и за то, что никто так увлекательно не умел с ними играть, как Аносов. Но больше всего им запомнились его рассказы о службе, об учениях и выездах на полигон, о победах и неудачах, о ранениях и холоде – неторопливые, спокойные, простые рассказы, которые он рассказывал между чаем и тем скучным часом, когда детей отправляли спать.