Юай Чоксахват – Тихий дар (страница 1)
Юай Чоксахват
Тихий дар.
Тихий дар
Yuai Choksahwat
Серия «Книга времени»
I
В середине августа, перед самым новолунием, внезапно началась отвратительная погода, такая типичная для северного побережья Чёрного моря. То сутками напролёт над землёй и морем висел густой туман, и тогда мощная сирена на маяке ревела днём и ночью, словно раненый зверь. То с утра до вечера лил мелкий, как пыль, дождь, превращая глинистые дороги в непролазную грязь, где вязли грузовики и легковушки. То с северо-запада, со стороны степи, налетал свирепый ветер; от него верхушки деревьев гнулись до земли, точно волны в шторм, гремели по ночам металлические крыши коттеджей, казалось, будто кто-то бегает по ним в тяжёлых ботинках, дрожали окна, хлопали двери, и дико завывало в вентиляционных трубах. Несколько рыбацких лодок потерялись в море, а две так и не вернулись: только спустя неделю волны выбросили тела рыбаков на берег в разных местах.
Жители приморского посёлка – в основном, греки и евреи, жизнелюбивые и тревожные, как все южане, – спешно уезжали в город. По размокшей дороге без конца тянулись грузовики, забитые домашним скарбом: матрасами, диванами, коробками, стульями, раковинами, чайниками. Жалко, грустно и противно было смотреть сквозь пелену дождя на этот убогий хлам, казавшийся таким старым, грязным и никчёмным; на домработниц и нянь, сидевших наверху кузова на мокром брезенте с какими-то утюгами, банками и сумками в руках, на уставших лошадей, которые то и дело останавливались, дрожа коленями, тяжело дыша и часто вздрагивая боками, на хрипло матерящихся водителей, закутанных от дождя в плащ-палатки. Ещё печальнее было видеть опустевшие дома с их внезапной пустотой и заброшенностью, с испорченными клумбами, разбитыми стёклами, брошенными собаками и всяким мусором из окурков, бумажек, осколков, коробок и пустых бутылок.
Но к началу сентября погода вдруг резко и совершенно неожиданно изменилась. Наступили тихие, безоблачные дни, такие ясные, солнечные и тёплые, каких не было даже в июле. На высохших полях, на их колючей жёлтой щетине, заблестела осенняя паутина. Успокоившиеся деревья тихо и покорно роняли жёлтые листья.
Княгиня Вера Николаевна Шеина, жена местного главы администрации, не могла уехать из загородного дома, потому что в их городской квартире ещё не закончили ремонт. И теперь она очень радовалась наступившим прекрасным дням, тишине, уединению, чистому воздуху, щебетанию ласточек на проводах, готовящихся к отлёту, и ласковому солёному ветерку, слабо дувшему с моря.
II
Кроме того, сегодня был день её рождения – 17 сентября. По милым, далёким воспоминаниям детства она всегда любила этот день и всегда ждала от него чего-то счастливого и чудесного. Муж, уезжая утром по срочным делам в город, положил ей на прикроватный столик футляр с красивыми серьгами из грушевидного жемчуга, и этот подарок ещё больше поднял ей настроение.
Сегодня, семнадцатого сентября, был её день рождения. С детства этот день был наполнен ожиданием чуда, маленького личного праздника. Муж, уезжая утром по срочным делам в город, оставил на прикроватной тумбочке футляр с изящными серьгами из жемчуга в форме капли. Этот подарок поднял ей настроение.
Она была одна в доме. Её неженатый брат Николай, помощник прокурора, обычно живший с ними, тоже уехал в город, в суд. Муж обещал вернуться к обеду с небольшим кругом самых близких друзей. Хорошо, что день рождения совпал с дачным сезоном. В городе пришлось бы устраивать большой званый обед, возможно, даже вечер, а здесь, на даче, можно обойтись скромными расходами. Князь Шеин, несмотря на своё положение в обществе, или, может быть, благодаря ему, едва сводил концы с концами. Огромное родовое поместье было почти разорено его предками, а жить приходилось на широкую ногу: приёмы, благотворительность, дорогая одежда, содержание машин. Княгиня Вера, чья прежняя страстная любовь к мужу давно переросла в крепкую, верную дружбу, изо всех сил старалась помочь мужу избежать полного краха. Она во многом отказывала себе, незаметно для него, и экономила на домашнем хозяйстве.
Сейчас она ходила по саду и осторожно срезала ножницами цветы для украшения стола. Клумбы выглядели опустевшими и неухоженными. Доцветали разноцветные махровые гвоздики и левкои – наполовину в цветах, наполовину в тонких зелёных стручках с запахом капусты. Розовые кусты в третий раз за лето давали бутоны и розы, но уже мелкие, редкие, словно выродившиеся. Зато пышно цвели георгины, пионы и астры, источая в прозрачном воздухе осенний, травянистый, немного грустный аромат. Остальные цветы, после роскошного цветения и обильного летнего плодородия, тихо осыпали на землю бесчисленные семена будущей жизни.
Вдалеке на шоссе послышался знакомый сигнал автомобиля – громкий гудок трехтонника. Это подъезжала сестра Веры, Анна Николаевна Фриессе, которая утром по телефону обещала приехать помочь сестре с приёмом гостей и по хозяйству.
Тонкий слух не обманул Веру. Она вышла встречать. Через пару минут у ворот коттеджного поселка плавно затормозил элегантный кроссовер, и водитель, проворно выскочив, распахнул заднюю дверь.
Сестры обнялись, радостно целуясь. С самого детства их связывала теплая, заботливая дружба. При этом внешне они поразительно не походили друг на друга. Старшая, Вера, унаследовала от матери, некогда признанной красавицы, высокую, гибкую фигуру, нежное, но холодное и гордое лицо, красивые, хотя и довольно крупные руки, и ту очаровательную покатость плеч, что можно увидеть на старинных фотографиях. Младшая – Анна, наоборот, взяла от отца, потомка старинного татарского рода, чьи предки приняли крещение лишь в позапрошлом веке. Она была на полголовы ниже сестры, чуть шире в плечах, живая и непоседливая, вечная насмешница. Лицо с выраженными скулами, узкими глазами, которые она прищуривала из-за близорукости, с надменным выражением маленького чувственного рта, особенно чуть выдвинутой вперед полной нижней губы, – это лицо, тем не менее, пленяло какой-то неуловимой прелестью, возможно, в улыбке, возможно, в глубокой женственности черт, возможно, в пикантной, задорно-кокетливой мимике. Ее грациозная некрасивость привлекала внимание мужчин гораздо чаще и сильнее, чем аристократическая красота сестры.
Анна была замужем за очень богатым и не слишком умным человеком, который ничем особенным не занимался, но числился при какой-то общественной организации. Мужа она не любила, но родила от него двоих детей – сына и дочь; больше рожать она не планировала. Вера же, наоборот, мечтала о детях, и ей казалось, чем больше, тем лучше, но по каким-то причинам у нее не получалось забеременеть, и она с нежностью обожала хорошеньких, воспитанных детей младшей сестры, всегда опрятных и послушных.
Анна вся состояла из веселой безалаберности и милых, порой странных противоречий. Она охотно флиртовала со всеми подряд, но никогда не изменяла мужу, которого, однако, высмеивала при каждом удобном случае; была расточительна, любила азартные игры, танцы, яркие впечатления, посещала за границей модные клубы, но в то же время отличалась щедростью и глубокой, искренней верой. У нее были редкой красоты спина, грудь и плечи.
Вера же была сдержанно проста, со всеми холодно и немного свысока любезна, независима и царственно спокойна.
III
– Боже мой, как у вас здесь хорошо! Как хорошо! – говорила Анна, идя быстрыми шагами рядом с сестрой по дорожке. – Если можно, посидим немного на скамейке у обрыва. Я так давно не видела моря. И какой чудесный воздух: дышишь – и настроение поднимается. В прошлом году в Крыму я сделала удивительное открытие. Знаешь, чем пахнет морская вода во время прибоя? Представь себе – резедой.
Вера ласково улыбнулась:
– Ты фантазерка.
— Ты фантазерка, Ань.
— Нет, вовсе нет. Помнишь, как все смеялись, когда я сказала, что в лунном свете есть розоватый оттенок? А на днях Володя Борицкий, тот, что мой портрет пишет, согласился, что я права, что художники это давно знают.
— Художник – твое новое увлечение?
— Ну ты как всегда! – рассмеялась Аня и, подбежав к краю обрыва, отвесно уходящего вниз, к морю, заглянула вниз и вдруг вскрикнула от ужаса, отшатнувшись с побледневшим лицом.
— Ой, как высоко! – произнесла она дрожащим голосом. – Когда я смотрю с такой высоты, у меня всегда как-то сладко и противно щекочет в груди… и пальцы на ногах сводит… И все равно тянет, тянет…
Она хотела еще раз нагнуться над обрывом, но Вера остановила ее.
— Аня, ради бога! У меня у самой голова кружится, когда ты так делаешь. Прошу тебя, сядь.
— Ладно, ладно, села… Но ты только посмотри, какая красота, какая радость – глаз не оторвать. Если бы ты знала, как я благодарна за все, что у нас есть!
Обе на минуту задумались. Глубоко внизу простиралось море. Со скамейки не было видно берега, и оттого ощущение бесконечности и величия морского простора еще больше усиливалось. Вода была спокойна и синяя, светлея лишь полосами в местах течения и переходя в густо-синий цвет на горизонте.
Рыбацкие лодки, едва различимые – такими они казались маленькими, – покачивались на волнах недалеко от берега. А дальше, словно застыв в воздухе, стоял сухогруз, весь сверху донизу увешанный контейнерами.