Ю. Несбё – И прольется кровь (страница 9)
Пока не было.
Премия тридцать тысяч.
Это должно помочь. Должно стать большим подспорьем.
Я проснулся и резко вскочил. Укусы комаров источали жидкость, шерстяное одеяло приклеилось к ним. Но разбудило меня не это. Там, в тундре, раздался жалобный вой.
Волк? Я думал, они воют зимой на луну, а не на это гребаное солнце, неподвижно висящее на выжженном бесцветном небе. Скорее всего, это собака, ведь саамы пасут оленей с их помощью, разве не так? Я повернулся на узкой койке, позабыв о больном плече, выругался и перевернулся обратно. Казалось, выли где-то очень далеко, но как знать. Летом звук двигается с меньшей скоростью и распространяется не так далеко, как зимой. Возможно, зверь совсем рядом.
Я закрыл глаза, зная, что мне уже не заснуть.
Потом я поднялся, взял бинокль, подошел к одной из бойниц и оглядел горизонт.
Ничего.
Только тик-так, тик-так.
Глава 4
Кнут принес прозрачную густую вонючую мазь от комаров, наверное просто напалм. И еще две немаркированные бутылки, заткнутые пробками, с прозрачной жидкостью, пахнущей сивушными маслами, – точно напалм. С наступлением утра солнце стало светить ярче и подул ветер, от которого засвистело в печной трубе. Тени облаков скользили по пустынному, монотонному волнистому пейзажу, как стада оленей, на несколько секунд окрашивая светло-зеленые островки растительности в темный цвет, гася солнечные блики на маленьких озерцах вдали и отблески породы на оголенных скалах. Это было похоже на неожиданно раздавшийся глубокий бас в песне, которую поют высокие голоса. Ну что же, все равно песня минорная.
– Мама сказала, что рада пригласить тебя на собрание в молельном доме, – сказал мальчик и уселся за стол напротив меня.
– Вот как? – произнес я, проводя рукой по бутылке.
Я снова заткнул ее пробкой, не сняв пробы. Разминка. Пробку надо вынуть, тогда напиток станет лучше. Или хуже.
– Она думает, тебя можно спасти.
– А ты так не думаешь?
– Я не думаю, что ты хочешь быть спасенным.
Я встал и подошел к окошку. Олень вернулся. Когда я заметил его утром, то почувствовал облегчение. Волк. Их ведь уничтожили в Норвегии, верно?
– Мой дед проектировал церкви, – сказал я. – Он был архитектором. Но он не верил в Бога. Он считал, что когда мы умираем, то умираем совсем. Я больше верю в это.
– Он и в Иисуса не верил?
– Раз он не верил в Бога, вряд ли он верил в Божьего Сына, Кнут.
– Понимаю.
– Ты понимаешь. И что дальше?
– И тогда он будет гореть.
Я хмыкнул:
– В таком случае он уже давненько горит: он умер, когда мне было девятнадцать. А тебе не кажется, что это немного несправедливо? Бассе был хорошим человеком, он помогал людям, нуждавшимся в помощи, а этого я не могу сказать о многих знакомых мне христианах. И если бы я мог быть хоть вполовину так хорош, как мой дедушка…
Я заморгал. Глаза жгло, в них мелькали белые точки. Неужели это все солнце, пытающееся прожечь дыру в моей роговице? Неужели посреди лета у меня начнется снежная слепота?
– Мой дедушка говорит, что добрые поступки не помогают, Ульф. Твой дедушка сейчас горит, и скоро наступит твоя очередь.
– Хм. Значит, ты утверждаешь, что если я пойду на это собрание и приму Иисуса и этого твоего Лестадиуса, то попаду в рай, даже если никогда ничем не помогу ни одной живой душе?
Мальчишка почесал рыжую шевелюру:
– Да-а-а-а. Во всяком случае, если ты примешь учение Лингена.
– А что, существуют разные учения?
– Есть младоперворожденные в Альте, люндбергианцы в Южном Тромсе, старые лестадианцы в Америке и…
– И все они будут гореть?
– Так говорит дедушка.
– Судя по всему, в раю будет просторно. А ты не думал, что если бы мы с тобой поменялись дедушками, то ты наверняка был бы атеистом, а я лестадианцем? И тогда гореть предстояло бы тебе?
– Может быть. Но к счастью, гореть будешь ты, Ульф.
Я вздохнул. В здешних местах было что-то первозданное. Словно ничего не должно было и не могло произойти, словно неизменность была естественной.
– Слушай, Ульф…
– Да?
– Ты скучаешь по папе?
– Нет.
Кнут застыл:
– Он что, не был хорошим?
– Думаю, был. Но дети хорошо умеют забывать.
– А так можно? – тихо спросил он. – Не скучать по папе?
Я посмотрел на него:
– Думаю, да.
И зевнул. Плечо болело. Мне надо было выпить.
– Ты правда совсем один, Ульф? У тебя
Я задумался. Мне и в самом деле пришлось
Я покачал головой.
– Угадай, о ком я думаю, Ульф.
– О папе и дедушке?
– Нет, – ответил он. – Я думаю о Ристиинне.
Я не стал спрашивать, как я мог это угадать. Мой язык был похож на высохшую губку, но выпить можно будет только после того, как он выговорится и уйдет. Он даже принес мне сдачу.
– И кто такая эта Ристиинна?
– Она учится в пятом классе. У нее длинные золотистые волосы. Она в летнем лагере в Каутокейно. На самом деле мы тоже должны были быть там.
– Что это за лагерь?
– Лагерь как лагерь.
– И что вы там делаете?
– Мы, дети, играем. Когда нет встреч и проповедей, конечно. Но в этот раз Рогер спросит у Ристиинны, хочет ли она стать его девушкой. И может быть, они поцелуются.
– Значит, целоваться – это не грех?
Кнут склонил голову набок и прищурил один глаз:
– Я не знаю. Перед тем как она уехала, я сказал, что люблю ее.