Ю. Дмитриев – Десять встреч с мужеством (страница 10)
Обозленные своим бессилием, фашисты решили сжечь танк. Полетела на танк первая бутылка с бензином и фосфором. Танк загорелся. Мы решили, что все кончено. Расцеловались в последний раз, распределили очередь стреляться из пистолета, но умирать не хотелось. Думаю, все-таки глупо умирать, когда в жизни сделал еще очень мало. Думаю, вот если бы на моем месте был человек, как Чапаев, смог бы он выбраться из этой стальной коробки или нет? Сердце дало ответ, что, наверное, смог бы. В этот момент сзади танка, метрах в десяти-пятнадцати, залаяли два фашистских пулемета. По танку стала бить фашистская мортира, и после каждого попадания в танк Хосе Пастор, командир башни, ругается. Но броня крепкая, и мортира ее не пробивает.
Неожиданно с нашей стороны бьет по танку артиллерия. Быстро соображаю, наш танк расстреливают свои. Ну, теперь-то уж, кажется, действительно конец. Решили застрелиться, чтобы не быть искалеченными своими снарядами. Но вдруг увидели, что часть снарядов ложится в окопы фашистов, и они убежали из ближнего окопа. В этот момент снаряд попал в левый бензобак, бак разорвало, бензин вспыхнул. «Открывай передний люк, вылезай в окоп!» — командую я. Володька открыл люк, выпрыгнул в окоп к фашистам, я — за ним. Последним вылез командир башни. «Бегите вперед, я сзади буду вас прикрывать с пистолетом!» — крикнул я. Володя вскочил на бруствер, за них Хосе, я остался в окопе. Меня заметили, и весь огонь перенесли на меня. Я перемахнул прыжком про-водочное заграждение, грохнулся на землю и лег в небольшую межу, которая едва прикрывала тело. Постреляв минут десять, фашисты решили, что я убит, и перевели огонь в другую сторону по нашим позициям. «Пока фашисты переведут на меня прицел, пока переставят его, пройдет много времени, и я успею добежать до основного бугорка». Я вскочил и бросился бежать. Перебравшись через проволоку, рухнул в свой окоп. Там я встретил товарищей. Хосе Пастор был тяжело ранен.
Вечером 14 октября беседовал в кругу своих товарищей, а 16 октября пошли на новую операцию».
Такими были они, советские танкисты в Испании.
«Невозможно описать героизм наших танкистов, которые вырывались вперед, вступали в единоборство с батареями, вносили разрушения в боевые порядки противника. Часто приходилось использовать танки в нарушение всех технических и уставных норм, и ии когда не было отказа и сомнения в выполнении задачи. Танкисты вели бой целый день, возвращались в район боя с темнотой, за ночь восстанавливали машины и с утра опять вступали в бой». Так писал советским военный атташе в Испании В. Е. Горев.
Это относится и к летчикам и к артиллеристам ко всем советским добровольцам свободы.
Три года сражалась Испанская республика. Но силы были слишком неравными. Фашисты победили.
А через два года фашистские «юнкерсы» и «мессершмитты» вторглись в воздушное пространство Советского Союза, фашистские асы использовали опыт испанской войны они умели бомбить и обстреливать мирные города, беженцев, санитарные поезда Знаменитая фашистская дивизия «Кондор», воевавшая в Испании, перешла вместо с другими ста шестьюдесятью дивизиями границы нашей страны.
Повзрослевшие мальчишки, не попавшие в Испанию, теперь вышли на бой с фашизмом. И рядом с ними, может быть, немного впереди — те, кто был в Испании, советские добровольцы мира.
«Смерть фашизму!» — был девиз советских людей. «Смерть фашизму!» — откликались французские летчики эскадрильи «Нормандия — Неман». «Смерть фашизму»! — повторяли польские патриоты, которых вел доброволец мира Кароль Сверчевский. «Смерть фашизму!» — отвечали патриоты Югославии, «маки» Франции, подпольщики Венгрии, партизаны Болгарин и Италии, немецкие антифашисты.
«No раsаrаn!» — говорили испанцы, сражавшиеся в рядах Советской Армии.
Фашизм не прошел! И не пройдет никогда. Потому что на страже мира — добровольцы свободы.
Поэт говорил от имени своего поколения, от имени миллионов комсомольцев. И когда 22 июня 1941 года на наши города упали бомбы — сотни тысяч заявлений от добровольцев легли на столы военкоматов.
Оружие выдавали. И комсомольцы уходили на фронт, шли в ополчение, в истребительные батальоны и партизанские отряды. Они очень хотели жить, но… они бросались под танки, они закрывали телом амбразуры дзотов, ложились на пулеметы. Они стояли насмерть. Во имя жизни. Во имя коммунизма.
1941
Родина-мать позвала,
и комсомольцы-курсанты
Подольского военного училища,
как и весь народ,
выступили на защиту страны.
ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ ОДНОГО ГОДА
Когда «юнкерсы» отбомбились и ушли на запад, на том месте, где бомбы ложились почти одна в одну, несколько минут еще висело низкое бурое облако. Потом оно поредело, и тогда снова стал виден дот — плоская белая черепаха.
Гитлеровцы не прятались. Они как высыпали четверть часа назад из рощи, чтобы посмотреть на работу «юнкерсов», так и стояли теперь вдоль всей опушки: ждали, оживет ли советский дот. Дот молчал.
Между немецкими орудиями стояли и танкисты и пехота. Все пристально всматривались и дот. Он был на виду. Прежде его закрывали дома села Ильинского, но они выгорели, открыв и речную пойму, и двадцать три подбитых танка на ней, и дот на противоположной стороне речушки.
Дот молчал. Вчера он еще вел дуэль с батареями, но сегодня огрызался лишь изредка — видать, на исходе были снаряды. Последние два выстрела оттуда раздались час назад. Одним из них сорвало гусеницу с танка, от другого танк вспыхнул. Двадцать третий — он еще слабо дымился.
Немецкие офицеры, на всякий случай прячась за полуобрушившуюся кирпичную степу школы, рассматривали дот в бинокли. Один из офицеров подошел к зенитной батарее. Длинные стволы опустились, наводчики тщательно прицеливались. Залп! Снаряды взметнули землю рядом с дотом, а один огненным шаром полыхнул на железобетоне.
Гитлеровцы радостно загалдели.
Снова приникли наводчики к прицелам. Залп. Потом снова залп… Целились в зияющее темное отверстие — амбразуру. Целились, как в тире. Огненные шары лопались на поверхности дота — и вдруг глухой взрыв, словно из-под земли. И сразу же еще, еще…
Из дота повалил дым.
Опушка ответила восторженным ревом. Эсэсовец побежал в рощу, и почти сразу оттуда выполз танк, следом второй, третий… Они вытягивались в одну колонну. Пехота, разбираясь по подразделениям, шла через пожарище, через луг к реке.
Они шли вперевалку, «завоеватели» Франции и Польши, вчерашние «герои» Африки, мечтающие завтра хозяйничать в Москве, шли, подоткнув полы шинелей за пояс, чтоб не мешали шагу. Сотни вымуштрованных, отменно знающих свое дело людей-автоматов. Шли, вминая тяжелыми солдатскими сапогами взрыхленную снарядами землю Подмосковья. Казалось, нет силы, что смогла бы остановить их…
И вдруг раздался выстрел. Одинокий орудийный выстрел. Он бы остался незамеченным, не окажись исключительно удачным: головной немецкий танк вдруг рвануло столбом пламени. Еще от одного снаряда взметнулась земля на обочине дороги.
Остановилась танковая колонна. Остановились изумленные солдаты. Что это? Разве мертвые стреляют?..
II тогда, как ответ на все вопросы, раздался еще выстрел. Из винтовки. Этот звук немцы хорошо знали — звук выстрела русской трехлинейной винтовки. И один из автоматчиков — он уже спустился к самому берегу — неловко плюхнулся в воду.
Это было несерьезно: против танков — с винтовкой…
Но прошло пять секунд — ровно столько, чтобы перезарядить винтовку и прицелиться, — и после второго выстрела еще один солдат покатился по земле.
— Вперед! — орали гитлеровские офицеры.
И снова били по доту прямой наводкой зенитки, двинулись вперед танки, потянулись к разбитой амбразуре десятки дымных строчек — трассирующих пуль…
Это было.
В октябре 1941 года.
В 130 километрах от Москвы.
Мощная, обладающая огромной инерцией, гитлеровская военная машина, броневой кулак из сотен новейших танков, на пути которого все выпахивалось бомбами, снарядами, минами, сзади подпираемый тысячами и тысячами опытных, увешанных автоматическим оружием солдат, — эта машина вдруг забуксовала, остановленная старенькими пушчонками, которые можно было по пальцам перечесть, «максимами» и трехлинейными винтовками.
Впрочем, необходимая деталь: винтовки, пулеметы, пушки были в руках у московских и подмосковных комсомольцев, в совершенстве владевших своим оружием. II чудо свершилось. Чудо свершили они.
Я, старый советский солдат, начавший свою военную «карьеру» в гражданскую войну, имею право называть их сынками. Да как же иначе? Большинству было семнадцать-восемнадцать лет, реже двадцать, хотя были такие, что уже успели окончить техникумы и институты, как теперь их называют, молодые специалисты.