Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 48)
Когда подошла наша очередь, толстяк удивленно вскинул вверх густые черные брови и спросил:
— Что за часть?
— Наша часть пусть тебя не беспокоит, дорогой, — ответил ему я, — ты давай отпускай нам пшеницу.
— Как бы не так! — отрезал толстяк. — Мне за пшеницу отчитываться надо.
— Давай, давай отпускай! А если ты такой любопытный, пиши в свою книгу — первый полк.
— Какой такой первый?! Первый полк уже получил!
— Брось болтать! Значит, тот был первый полк другого соединения.
— А кто у вас командир?
— Зачем тебе нужно знать нашего командира?
— Я должен записать в книгу его фамилию!
— Атаман Киталалский[24], — не моргнув глазом, выпалил я, — уж если тебя это так интересует!
— Как? Я что-то про такого атамана не слышал.
— Подожди, услышишь! — пообещал я, вытаскивая пистолет из кобуры.
Это произвело впечатление, и на наши подводы начали грузить мешки с зерном.
Вскоре за нами выросла очередь белых, и я приказал нашим оставшимся подводам заехать с другой стороны склада. Получилось, что с одной стороны грузили белые, с другой — мы.
Мне показалось, что и толстяк и командир белого продотряда догадывались, кто мы такие, однако напасть на нас не осмеливались, так как и им это в той ситуации было невыгодно.
Быстро нагрузив подводы, мы тронулись в обратный путь. Когда отъехали от элеватора на приличное расстояние, нас догнал казак на лошади. Не слезая с коня, он спросил:
— Эй вы! Кто вы такие? Наш командир спрашивает!
— Твой командир должен это знать! — сказал я и махнул рукой, показывая этим, что больше мы ничего не скажем и лучше ему подобру-поздорову убраться восвояси.
Вскоре мы захватили этот элеватор, и пшеницы у нас было столько, что мы раздавали ее всем жителям. Правда, это было зерно, а не мука. Размолоть же его было некогда, да и негде. Пшеницу варили в чугунах и ели.
Мясо в нашем рационе бывало довольно редко. Чапаев категорически запрещал отбирать скот у населения. При случае разрешалось покупать за деньги, если, конечно, продавали. Деньгами расплачивались за любое мясо и любой скот, кроме лошадей. Лошади считались военным транспортным средством, и потому за них не нужно было платить.
Основной задачей нашего интернационального полка было не допустить соединения мелких групп белых с другими отрядами и частями.
Однажды наша разведка донесла, что к нам в тыл вышло до двух полков белых, на пути которых находится всего-навсего один взвод нашей пехоты. Однако за то время, пока это донесение дошло до штаба полка, могло случиться, что от взвода вообще ничего не осталось. Пап собрал командиров батальонов, объяснил им ситуацию и отдал приказ идти навстречу противнику.
Заместителю командира полка доложили, что наши ребята нашли две пушки, но только без замков.
— Нужно будет их посмотреть! — сказал я. — У нас в обозе есть несколько артиллерийских замков. Может, какой подойдет.
Один из замков подошел к орудию, и теперь из него можно было стрелять до тех пор, пока не кончатся боеприпасы.
Наш полк состоял из трех батальонов; в каждом батальоне было четыре роты по семьдесят пять — восемьдесят человек каждая. Кроме того, имелся отдельный отряд тяжелого оружия.
Я уже говорил, что доставать продовольствие было трудно, но еще труднее было доставать боеприпасы. В августе я с двадцатью красноармейцами поехал в Москву для получения боеприпасов.
В казарме, где мы расположились по прибытии в Москву, вдруг начался переполох. Все куда-то бежали, издалека доносилась стрельба.
Вместе со всеми мы выбежали из казармы во двор. Навстречу нам шел бородатый рослый красноармеец и, дикого не стесняясь, плакал навзрыд.
— Ленина убили! — сказал он сквозь рыдания. — На заводе Михельсона.
Мы бросились на завод Михельсона. Многие спешили туда же.
Слышались голоса:
— На заводе был митинг, выступал Ленин…
— Он выступал, а в него выстрелили…
— Нет, не так это было! В него стреляли после митинга!..
Какой-то мужчина в очках сказал:
— Ленин не умер. Его тяжело ранили, но он жив. Ленин жив!
Через некоторое время на улице появились грузовики с красноармейцами, которые держали транспаранты с надписью: «Ответим красным террором на белый террор!»
В ту ночь мы не ложились спать. Ходили по улице вместе с москвичами, вылавливали буржуев.
Со всех сторон слышалась стрельба. Народ был возмущен подлым актом белых. Быть может, это возмущение и способствовало тому, что белые довольно быстро были выбиты из Казани и Самары и красным удалось отстоять вторичный натиск на Царицын.
В декабре наш полк был переброшен на другой берег Волги. На поезде нас привезли в район Борисоглебска. Под вечер мы разгрузились и двинулись по шоссе в город, до которого было не менее двадцати километров.
Расположенные в городе части генерала Деникина в это время преспокойно спали, уверенные в том, что им нечего опасаться удара со стороны красных.
Снежный покров в тот год был очень глубоким. Пулеметы и прочее вооружение пришлось нести на плечах, так как повозки увязали в сугробах. Пушек у нас не было, а если бы были, нам с ними пришлось бы немало повозиться. Главным вооружением наших красноармейцев была винтовка с трехгранным штыком.
Во время марша я вдруг заметил, что впереди что-то случилось. Я побежал в голову колонны, чтобы узнать, что же именно там произошло. Оказалось, наш авангард натолкнулся на сторожевую заставу кадетов, которые закопались в сугроб, полагая, что их там никто не заметит. Увидев красных, кадеты растерялись, а пока приходили в себя, наши прикончили их штыками.
Уничтожив первую сторожевую заставу противника, мы осторожно продвигались вперед, бесшумно снимая попадавшихся нам на пути часовых. Подойдя к городу, мы разделились на две колонны. Шли по лесу. Путь был нелегок. Увидев молодого бойца, который, как мне показалось, с трудом переставлял ноги, вытаскивая их из глубокого снега, я спросил:
— Браток, ты устал?
Боец поглядел на меня с удивлением. Людям было не до усталости. Каждый думал только об одном: окружить город, не дать выскочить из него ни одному деникинцу.
Мы вошли в город. Началась стрельба, паника. Деникинские офицеры выскакивали из домов в нижнем белье и бежали к лесу, где мы им и устроили достойную встречу. Не обошлось, конечно, без перестрелки.
— Ну, ребята, пора! Теперь важно не дать им опомниться и сосредоточиться в одном месте! — приказал нам командир полка. — Вперед, в город!
Город мы очистили от противника за несколько часов, а затем еще целых две недели с боями преследовали отступающие белые части.
Зима в тот год была снежная, с сильными буранами. Иногда метель так мела, что ничего не было видно за несколько шагов. Штаб нашего полка расположился в одной казачьей станице, однако пожить в тепле нам так и не удалось.
Наш командир товарищ Пап в штабе сидеть не любил и нам не давал; то и дело выходил проверять наши сторожевые посты.
— Ну как, Балинт, пойдешь со мной? — частенько спрашивал он меня, собираясь на очередную проверку.
— Пойду, а как же иначе! — отвечал я.
И я шел, хотя, откровенно говоря, у меня и своих дел хватало: находить и доставлять продовольствие и боеприпасы в такую погоду было делом далеко не легким и не безопасным.
Скакать верхом в такую погоду не так-то просто. Зачастую приходилось ходить пешком. Иногда нам с трудом удавалось разыскивать собственные посты. Видимость была плохой, и именно поэтому приходилось быть особенно бдительным. Если бы противник вдруг решил напасть на нас, то нам пришлось бы худо.
Иногда я проверял посты без командира и без Санто. Брал с собой одного красноармейца и отправлялся. Помимо проверки постов мы иногда совершали небольшие вылазки со стрельбой, чтобы беляки знали, что мы живы и даже проявляем активность. Эти вылазки были небезопасными акциями.
Казацкие станицы, как правило, были настроены враждебно к красным. В нас зачастую стреляли там, где не было ни одного белого.
Зайдешь, бывало, во время такой вылазки с ребятами на небольшой хутор и спрашиваешь:
— Деникинцев у вас не было?
— Нет-нет, мы их и в глаза не видели!
— А оружие у вас имеется?
— Какое у нас оружие, мы народ мирный, землепашцы, — отвечали нам станичники, а сами готовы были сожрать нас одним взглядом.
Обойдешь хуторок, ничего не найдешь и двинешься в обратный путь… Ну, думаем, провели разведку, тут белых нет. А на самом деле станичники сами порой больше узнают о нас, чем мы о них. А то еще, чего доброго, и стрельбу вслед нам откроют.