Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 45)
В часть они возвращались с легким чувством, как люди, которые честно исполнили свой долг.
Позднее, часа через полтора, они снова проходили мимо этого места. На этот раз шла вся рота: им было приказано переместиться километра на два в сторону и окопаться на обрывистом берегу реки. Гал показал командиру роты расстрелянных диверсантов, о которых он недавно ему докладывал. Вдруг Деме выскочил из строя, подбежал к трупам и начал кричать, что он их знает, так как они вместе призывались в армию, вместе уезжали из Пешта. Все, кто ходил в дозор, переглянулись и, смутившись, отвернули головы… Ротный не стал укорять Гала, только пробормотал себе под нос что-то о том, что сейчас идет война, а эти сбежали из части.
Позже Халкович как-то спросил Гала, зачем же тогда высокому нужно было срывать с фуражки звездочку и кричать «Да здравствует Франция!». Гал был бледен и сказал, что он этого не знает. Хотя тогда он уже знал это. Не так уж трудно было догадаться. Просто высокий парень выкрикнул эти слова ради его, Гала, спокойствия, ради спокойствия остальных бойцов. Заметил их неуверенность, а не заметить ее было невозможно, увидел дрожащие дула винтовок, выражение сомнения на лицах бойцов. Надо было избавить их от сомнения. Как? Он мог только что-то выкрикнуть, чтобы бойцы, исполняющие отданный им приказ, избавились от сомнений и сделали свое дело, как положено. И если бы не Деме, который сам выскочил из строя, если бы не его слова, что он их знает…
С тех пор Гал никак не мог избавиться от огромной тяжести на душе, хотя не раз пытался убедить себя, что солдаты эти все равно заслужили пулю как дезертиры. Разумеется, произойди это в начале революционных событий, он легко бы примирился с самим собой, но сейчас, когда им грозил крах, поражение, гибель, когда перед глазами стояла безобразная картина будущего, тяжесть эта стала невыносимой. И он сам вынес себе приговор.
Именно поэтому Гал и взорвался, поэтому и накричал на Деме, когда тот сказал, чтобы он сам уходил отсюда…
— До сих пор я просил вас, а сейчас приказываю уходить! Собирайтесь и уходите, куда угодно! Я здесь командир.
Деме долго молчал, а когда наконец заговорил, то Гал почти не узнал его голоса, таким он был тихим и безжизненным.
— Я останусь здесь… и прошу вас, не кладите меня туда за шкаф… Просто потому, что мне здесь больше нравится…
— Зачем вас класть?.. Что вы говорите?
Но Деме уже ничего не ответил. Он чуть заметно пошевелился, на лице его выступил обильный пот, очки упали на стол.
— Почему вы молчите? Я перевяжу вас…
— Не нужно. Не стоит…
Быстрыми движениями Гал расстегнул на Деме френч, поднял вверх рубашку, расстегнул ремень и начал искать рану, а когда нашел ее, то Деме уже не шевелился. Голова его немного склонилась набок, глаза остались открытыми. Галу не оставалось ничего другого, как заправить на Деме рубашку, застегнуть френч. Мелькнула мысль: а не надеть ли Деме на нос очки?
Гал огляделся. Собственно говоря, дела у него теперь уже никакого не было. То, что было им поручено, они выполнили, и погибшие, и он. Теперь осталось только…
Эту невольно пришедшую мысль он мгновенно отбросил от себя. Это было бы слишком просто. Он не покончит с собой. Если он до сих пор не сделал этого, то сейчас тем более не сделает. Он огляделся: может, еще что-то от него требуется?
Прежде всего нужно что-то сделать с пулеметами. Вынуть и выбросить замки из пулеметов — чепуха, да и куда их тут выбросишь? Взять один замок и изуродовать им два других, но ведь замки к пулеметам можно вставить новые. Это тоже не выход…
Гранаты! Гранат у него достаточно, даже больше чем достаточно: Уй принес их штук десять… Гал посмотрел в окно. Взорванная пушка казалась теперь лежащей дальше, видимо потому, что беспорядочно валявшиеся на земле трупы солдат увеличивали расстояние…
Если подложить по одной гранате под пулемет (под самый замок), то его так разнесет, что уже никто и никогда не сможет стрелять из него. Подающее приспособление тоже надо взорвать, чтобы не досталось противнику. Достаточно всего трех гранат. Да еще останется одна, две, три… целых десять.
Когда Гал посмотрел в окно, он снова увидел заводскую трубу. Тень от нее его больше уже не интересовала. А сама труба стоит, как раньше. А если бы она упала, да еще так, чтобы легла поперек дороги, сколько было бы обломков, кирпичей — и за полдня не очистишь дорогу… Связать десять гранат… подложить под трубу, раздастся страшный грохот, блеснет огонь — и все будет кончено.
Едва он успел выбежать из двери, держа в руке связку гранат, как в здании разорвались одна за другой три гранаты; посыпались обломки оконных рам, куски штукатурки, один пулемет свалился со стола на пол, к самой стене, а из разорванного кожуха проворной струйкой вытекала вода.
— Ух! — пробормотал Гал. — Хороши гранаты.
Согнувшись, применяясь к местности, он побежал к трубе. Добежав до нее, залег, чтобы его не заметили раньше, чем он сделает задуманное. Он был уверен в том, что за ним сейчас наблюдают, хотя бы потому, что три взрыва пробудили у противника любопытство, что, мол, там у них случилось…
Лежа, он внимательно оглядел трубу. Высокая… Не хватало только ленты дыма над ее верхушкой… Теперь уже не будет ни дыма, ни самой трубы. Достаточно сорвать кольцо со средней гранаты…
И тут мысли нахлынули на него. Заводская труба… А ведь сюда придут люди, которые хотят работать; придут завтра или послезавтра, но все равно придут, так как им необходимо работать. Правда, они не смогут работать так, как им хотелось бы. Они пытались добиться этого, но ничего не вышло. А работа нужна им. Если же не будет этой трубы, то им несколько недель, несколько месяцев придется сидеть дома… А что сказали бы бойцы бригады, если бы кто-нибудь взорвал большую трубу металлургического завода… Или если бы они узнали о том, что подрыв этой трубы вовсе не диктовался обстановкой… Бригаде сейчас уже все равно, будет на этой дороге какое-нибудь препятствие или не будет… Тень, лежавшая у самого основания трубы, медленно повернулась и медленно начала расти с другой стороны…
Гал развязал связку гранат, вырвал из одной предохранительное кольцо и, встав, метнул на дорогу. Когда раздался взрыв и в воздух взметнулось бледно-апельсиновое пламя, он бросил вторую гранату. Третья граната взорвалась у него в руке, он не успел ее бросить, хотя и замахнулся, — в этот момент грудь его пронзили две пули, выпущенные из-за дороги.
Так он и погиб последним по счету. Он надеялся на то, что погибнет первым. Однако ушел из жизни последним.
Никто из них не готовился к смерти, никто не искал ее. Просто они выполнили клятву на верность, выполнили без громких фраз, как нечто само собой разумеющееся. Смерти они боялись, как боится ее всякое живое существо, однако смело пошли на нее, так как не могли допустить, чтобы страх взял верх над чувством долга.
Убийцы бесчеловечно надругались над трупами: привязав за ноги веревками, они приволокли трупы на центральную площадь города, чтобы все жители видели их. Разве убийцы знали, да и откуда им было знать, что тем самым они вторично возводили этих людей в ранг героев и победителей!
И пусть память о них никто не посмеет оскорбить надписью на могильной плите; «Царство им небесное!»
ВОСПОМИНАНИЯ КРАСНОАРМЕЙЦА-ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТА
Когда началась первая мировая война, мне исполнилось девятнадцать лет. В такие годы хочется поскорее увидеть мир, получше узнать жизнь: я добровольно пошел в армию, а несколько позже по доброй воле сдался русским в плен.
В четырнадцатом году ходили слухи, что война кончится к рождеству. Я боялся, что этак война может закончиться без меня, и добровольно попросился взять меня в армию и отправить на фронт. К такому решению я пришел под впечатлением рассказов стариков. Каких только историй не рассказывали они о фронтовой жизни! «Ну, подождите, — думал я тайком, — вы увидите, какими глазами на меня будут смотреть девушки, когда я вернусь с войны, увешанный орденами и медалями!»
Однако судьба распорядилась иначе. Надев военную форму, я вместо поля боя, где можно было бы проявить себя героем, попал в госпиталь.
Однажды к моей койке подошел врач-немец и спросил:
— Вы мадьяр?
— Мадьяр.
И, даже не став меня осматривать, пошел к другим кроватям.
Я узнал, что болен брюшным тифом, и ждал самого худшего, так как собственными глазами видел, как умирают от него справа и слева от меня.
Сжалился надо мной один санитар, чех по национальности, который кое-как разговаривал по-венгерски.
— Скажи, что тебе нужно? — участливо спросил он меня. — Ну скажи.
— Что-нибудь такое, от чего я бы выздоровел.
— А от чего ты выздоровеешь? Чего тебе принести?
— Принеси вина, — попросил я, — рому и шоколада.
Я дал ему денег, и он действительно все это принес. Вскоре я поправился.
Меня послали на фронт. Там я убедился в том, что немецкое и австрийское командование старается послать венгерские части на самые опасные участки.
Однажды туманным утром нашу часть переводили на передовую. Туман был густой, но вскоре я заметил, что сбоку от нас, только в обратном направлении, двигаются солдаты. Оказалось, что это немцы.
— Смотри-ка, — толкнул я в бок своего товарища. — Немцев отводят в тыл, а нас на передовую. Наверняка жди со дня на день приказа на наступление.