Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 36)
— Тихо! — прикрикнул он.
Бойцы бросились к пулеметам. Уй залег за пулемет Бабяка, ухватился руками за рукоятки. Халкович оглянулся, словно спрашивая, нужно ли ему оставаться на месте или нет; из маленькой комнатки слышалось тяжелое пыхтение Келлнера.
— Так ведь это… — недоуменно произнес Уй, — это же парнишка!
Показались Бабяк и Пако, между ними шел Паренек. Поправив на себе одежду и фуражку, он демонстративно поправил висевшую у него за плечами винтовку, приклад которой почти доставал до самой земли, а дуло на целую пядь было выше его головы.
— Паренек, — подтвердил Гал. — Действительно Паренек…
Впервые он пристал к роте, когда они двигались к Тисе. Уверял, что ему семнадцать лет. На самом же деле ему было не более пятнадцати. Сначала он просто шел за солдатами, и когда они отошли от Тереня километров на десять, командир хотел прогнать паренька, но тот заявил, что хочет присоединиться к красным. Командир рассмеялся, засмеялись и бойцы, которые стояли поблизости, а паренек все упорствовал, сказав, что, если они его не возьмут, он убьет себя, и поклялся в этом.
После этого все сразу перестали смеяться: поверили, что он сдержит свое слово. На вопрос, а что скажут по этому поводу его отец и мать, мальчик отвечал, что ни отца, ни матери у него нет и, наверное, никогда и не было. Он беспризорник; был отдан одному тереньскому хозяину, к которому он больше ни за что на свете не вернется, потому что, перед тем как пристать к красноармейцам, он такое наговорил своему хозяину, что если бы тот его поймал, то убил насмерть.
Паренька определили в отделение Гала. Уже через два дня все полюбили его.
Это был забавный мальчишка. Он знал много песен и, казалось, никогда не уставал. Обычно, когда бойцы располагались на отдых, парнишка пел им песни или показывал различные сценки, которые сам же придумывал. Чаще всего он изображал своего бывшего хозяина, да так изображал, что все покатывались со смеху. К службе относился с большим усердием, хоть и не раз выражал недовольство приказами командира, так как каждый раз, когда положение становилось опасным, ему поручали что-нибудь такое, что он оказывался далеко в тылу. Опасаясь за парнишку, Гал специально давал ему такие задания, чтобы тот находился подальше от рискованных дел. Правда, делать это было отнюдь нелегко: паренек упрашивал никуда не отсылать его, умолял, протестовал. Однажды даже пришлось пригрозить ему военным трибуналом; командир на всякий случай обещал еще и от себя добавить несколько хороших оплеух. У него было имя, но почему-то все бойцы в отделении, да и вообще все в бригаде звали его просто Пареньком.
— Вот обнаружили, — Бабяк сердито толкнул Паренька в дверь. — Лежал за кучей кирпича…
Паренек встал по стойке «смирно» и уже хотел было доложить по всей форме, но Гал закричал:
— Какой черт тебя сюда принес?
— Докладываю, я здесь специально остался, — по-военному ответил Паренек, и в глазах его мелькнули задорные искорки.
Гал понял, что ни расспросами, ни руганью ничего не изменишь: парнишка здесь, и это очень плохо. Одно дело — когда на это решаются взрослые люди, мужчины, и совсем другое — когда решается на то же самое ребенок.
— Он действительно здесь остался, — удивленно глядя на Паренька, проговорил Келлнер, стоя в дверях и дуя в усы.
— Как ты посмел здесь остаться? — спросил Гал, и рука его вздрогнула.
— Докладываю… Я подумал, что вы меня опять отошлете обратно, и спрятался, но, если бы вы меня не нашли, я сам бы пришел к вам.
— Ну, друг, ты заслуживаешь хорошей оплеухи. Я ведь тебе давно ее обещал, — заметил Халкович. — Может, ты скажешь, что нам теперь с тобой делать?
— Ничего не делать, — пожал плечами Паренек. — Я буду служить…
Гал громко вздохнул:
— Хорошо, служи. Сейчас же получишь приказание и выполнишь его, но только точно. А если скажешь хоть одно слово, убью! Ну! Давай сюда свою винтовку, снимай фуражку, френч. Погода сейчас хорошая, не простудиться. И пойдешь обратно, вслед за бригадой… И не крути головой, а то… Ноги у тебя молодые, если быстро пойдешь, догонишь наших…
Все смотрели на Паренька, только Уй глядел в окно.
— Теперь это трудно сделать: кажется, идут… — вдруг произнес он.
Все тут же разбежались по своим местам. На повороте дороги показались трое солдат. Двое из них очень медленно шли по склону справа от дороги, третий — по дну полуметрового кювета. Винтовки они держали в руках, и солнце зловеще отсвечивало на лезвии штыков. Когда они миновали поворот, показались еще пятеро или шестеро солдат.
— …Семь, восемь… девять… — вполголоса считал Бабяк. — Ну, выходите, выходите, ведь нас больше… Ага! Десять, одиннадцать…
— Без приказа ничего не делать! — сказал Гал. — Только когда скажу… Слушай, Паренек! Садись сюда, к самой стене. И если только пошевелишься… встанешь…
— Я все равно встану, — упрямо проговорил Паренек.
— Уй! — крикнул Гал. — Забери у него винтовку! Ты мне за него отвечаешь. Чтобы он не прикасался к ней!
— …Двенадцать, — продолжал считать Бабяк. — Ровно дюжина. Ну, еще будет?
— Мне что делать? — спросил Халкович. — Наблюдать за тылом?
— Наблюдай, — согласился Гал. — Это и будет главной твоей обязанностью.
— Больше пока не появляются, — заметил Бабяк. — Но и эти с трудом переставляют ноги, словно по смоле идут…
— Подождем еще? — крикнул из другой комнаты Келлнер.
Вместо Гала ему ответил Деме:
— Было сказано: действовать только по приказу!
— Тихо! — вмешался Гал. — Кто самовольно что-нибудь сделает… — Он запнулся, задумался. Сказать, что тот, кто посмеет самовольничать, будет отдан под военный трибунал?
Казалось, что двенадцать вражеских солдат так никогда и не отойдут от поворота дороги. Все они словно окаменели, лишь самые передние не раз оглядывались назад, где, по-видимому, скрывался их командир, а они ждали от него дальнейших приказаний, а может, и того, что он позовет их обратно.
— Какие подлецы! — ворчал Пако. — Четыре часа ведь еще не прошло. Договорились, а теперь что делают? Уже идут.
Бабяк засмеялся:
— Преувеличиваешь. Разве так идут…
— Кроме того, они еще и трусы, — продолжал Пако. — Им наверняка приказали стремительно атаковать нас, а им это, видите ли, пришлось не по вкусу. Жалкие трусы! Вот нам прикажут, так мы вам всыплем!..
Гал охотно поддержал бы их, и Бабяка, и Пако. Как хорошо, что у Бабяка не пропало желание шутить, смеяться. Хорошо бы, если бы то же делали и остальные! Ведь по выражению лица каждого из них видно, как напряжены их нервы, а этот смех хоть в какой-то мере разряжает напряженность, да и бормотание Пако тоже… Сейчас очень многое зависит от того, как они будут владеть собой. Двенадцать вражеских солдат еще очень далеко, открывать по ним огонь с такого расстояния нецелесообразно. Даже хорошо, что они так медленно двигаются. Сейчас играет роль каждая минута, каждая секунда — с каждым мгновением тень от фабричной трубы становится все короче и короче…
В маленькой комнате от злости застонал Деме. Галу хорошо был знаком этот звук. Ведь, того и гляди, люди не выдержат: начнут стонать, кряхтеть, ругаться, а там, смотри, кто-нибудь не выдержит и нажмет на гашетки… Нужно им что-то сказать, объяснить свой план и тем самым какую-то долю ответственности возложить и на них. Он ведь только формально командир над ними. Надо, чтобы каждый из них хоть немного почувствовал себя командиром…
Гал заглянул в маленькую комнату.
— Что-нибудь случилось? — спросил он.
Деме ничего не ответил, напряженно глядя на дорогу. Очки он спустил на самый кончик носа, чтобы с потного лба на стекла случайно не упала капля пота.
Гал встал так, чтобы все бойцы могли его слышать.
— Они еще далеко. В других условиях и то их следовало бы подпустить поближе. А сейчас пусть подходят как можно ближе. Пусть подойдут метров на пятьдесят — сорок… Я тогда скажу… Но уж нужно будет так стрелять, будто их не двенадцать, а сто двадцать, тысяча…
— Понятно, — проговорил Келлнер, когда Гал замолчал. — Неплохая мысль. Пусть видят, мерзавцы, что у нас тут всего достаточно.
— Хорошо, что мы понимаем друг друга. — Гал повернулся к Пареньку и добавил: — И ты, надеюсь, не забудешь, что я тебе сказал? Советую…
— На сколько их будем подпускать? — спросил Пако.
— Видно будет, — заметил Гал. — Пусть подходят.
— Сюда они никогда не доберутся… — проговорил Бабяк.
Прошло с четверть часа, пока двенадцать вражеских солдат подошли на расстояние ста пятидесяти метров. Видимо, по приказу они одновременно вскинули винтовки и выстрелили по зданию. Пули застряли в кирпичной стенке, и только две влетели в большую комнату, сбив над головой Халковича кусок штукатурки. Второй залп пришелся немного ниже. Затрещали рамы, в щит пулемета, за которым лежал Келлнер, ударила пуля. После третьего залпа все двенадцать солдат вскочили на ноги и двинулись в атаку. Сначала они бежали прямо, и Гал не спешил открывать по ним огонь, но вдруг они повернули направо.
— Огонь! — закричал Гал. — Всем огонь! Бабяк, бей с упреждением!
Первым заговорил пулемет Келлнера, сразу же за ним — Бабяка. Стреляли из четырех винтовок, а чаще всех Уй. Скоро к ним присоединилась и пятая: это Паренек не усидел на своем месте у стены и, схватив свою винтовку, которая лежала возле Уйя, побежал в другую комнату. Распластавшись рядом с Келлнером, он тоже начал стрелять.