Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 38)
— А зря… — проговорил Уй.
— Вы лучше помолчите.
— Понял, слушаюсь. Петь не будем. А поговорить можно? По крайней мере хоть сейчас скажите… откровенно, что вы обо мне думаете…
— Я бы на твоем месте об этом не просил, — ответил Гал. — А то, чего доброго, отвечу…
— Я как раз этого и хочу, — не отставал Уй. — По-человечески сказать мне, что вы обо мне думаете.
— По-человечески, говоришь? — усмехнулся Гал. — Пожалуйста. С чего же начать? С того, что такие, как ты…
— С этого не надо, — перебил командира Уй. — Это я уже не раз слышал. Знаете, в один прекрасный день все станет ясным. И то, что случилось, и то, почему именно так случилось…
— Если ты так считаешь, — пожал плечами Гал. — Я считаю, что все выглядит совершенно иначе. Ты входил в банду и делал то же, что и другие бандиты. А другие делали то же, что и ты…
— Много нас было… И все такие разные… — проговорил Уй.
— Да, наверное… — сказал Гал.
Халкович, который до этого молча сидел возле своего пулемета, словно боялся, что кто-то займет его место, а если коротко и говорил что-то, то и тогда не сводил глаз с дороги, не вставая, повернулся кругом, упершись руками в бедра.
— Скажи, командир, — обратился он к Галу, — зачем это сейчас нужно?
— Ты же видишь, он ко мне привязался! — воскликнул Гал. — Он требует! Пусть не говорит, что я не выполнил его просьбу…
— Зачем это все?
— Повернись лучше к нам спиной и смотри во двор!
С лица Уйя исчезло выражение напряженного ожидания, а шрам от шашки снова стал лиловым.
— Что ж… — пробормотал он. Свернув цигарку, послюнил ее, взял в рот, поправил немного. Затем вынул большую зажигалку с колесиком, чиркнул раза два и, когда вспыхнуло пламя, поднес его к концу цигарки. — Я думал, — продолжал он, выпустив изо рта первый клуб дыма, — что мы хоть сейчас поймем друг друга. Ну, а раз нет, то нет…
— Сейчас хочешь объяснений? — спросил Гал. — Если бы ты захотел этого тогда… когда в первый раз пристал к нам непрошеным гостем. Кто тебя просил воевать за революцию? Кто вас, таких, как ты, просил съедать революцию, как ржавчина ест железо?
— Такое не по просьбе делается, — равнодушным тоном заметил Уй. — Для того она и революция…
— Для того и революция, по-твоему, — сердито оборвал его Гал, — чтобы бесчинствовать, нападать на безоружных бедняков, угрожать им оружием?..
— Слушай, командир, — послышался из соседней комнаты голос Келлнера, — не время сейчас спорить об этом.
— Замолчи!
— Ты знаешь, что я тебя всегда уважал как командира, но эти разговоры сейчас… это к делу не относится…
Гал подбежал к двери.
— К делу, говоришь, не относится? Ты хоть понимаешь, где ты находишься? И вообще, почему мы здесь?
— Не стоило здесь говорить об этом, — сказал Келлнер. — Не знаю, зачем ты это начал…
— Я бы не стал начинать разговор, — ответил Гал, — но уж если он сам первый начинает, то извольте! Тогда давайте спросим самих себя и о том, почему мы докатились до такого положения.
На этот раз Халкович не повернулся, а лишь сказал через плечо:
— Даже если ты и прав, то не будешь же утверждать, что все дело испортили два десятка человек в кожанках?
— Много бумаги потребуется, чтобы перечислить всех, кто что-нибудь да испортил, — продолжал Гал. — С каким бы удовольствием почитал бы я эти бумаги! Но сколько бы имен ни попало на бумагу, эти в кожанках будут в числе первых…
— То, что сделали мы… — начал было Уй, но Гал перебил его.
— Мы не только потерпели поражение на передовой, в окопах, в боях с румынами, но и подорвали в людях веру в нас… Почему мы шли через села, в которых все окна были закрыты, а жители куда-то попрятались? Или, например, этот городишко. Прошли через него, а нас ни одна живая душа даже взглядом не удостоила…
— Ну как же, а инвалид на костылях? — заметил Пако.
— Зачем нам сейчас спорить? Почему так холодно отнеслись к нам жители этого города, да и других тоже?.. — Гал внезапно замолчал, бросил беглый взгляд в угол, где стоял шкаф с бумагами. Чувствовалось, что его так и подмывало спросить, почему там лежит Бабяк, но он сдержался. — В чем была наша сила? В наших руках оказалось оружие. Мы пользовались доверием. И надо было сохранить и то и другое. Когда же оружия стало меньше, хорошо было бы сохранить доверие к нам, веру в нас. Это бы сильно помогло нам, но тогда веры этой почти не осталось…
Послышался стук: это Деме щелкнул каблуками.
— Прошу извинить, товарищ Гал, я вынужден вмешаться… если разрешите…
Гал промолчал.
— Нынешнее положение дел, — начал Деме, — можно объяснить многими причинами. Я полагаю, что было бы ошибкой преувеличивать значение субъективных ошибок…
— Возможно, — кивнул Гал. — Если ты захочешь, то теоретически прекрасно сможешь доказать, что я вообще не прав. Это возможно. И все же я говорю, что самые опасные враги революции — враги внутренние. Контрреволюция потому и контрреволюция, что она нападает на нас везде, где только может. Я выстрадал революцию, я проливал за нее свою кровь, чтобы она жила и здравствовала, а тут вдруг собирается какая-то банда…
— Банда. Знакомо мне это слово. Не раз приходилось слышать… — холодно перебил его Уй.
— Бесчинствовать вместе с разорившимися буржуями, у которых не осталось ни филлера за душой. Задерживать толстосумов, чтобы требовать с них выкуп. А если кто из них осмелится сказать хоть одно слово против, такого мигом окрестят буржуем, контрреволюционером — и в расход…
— Не так все это было, — возразил Уй. — Не были те буржуи разоренными. Да известно ли вам, сколько различных контрреволюционных организаций орудовало только в Пеште? А сколько раз товарищи из провинции слали нам телеграммы, звонили по телефону и предупреждали, что там-то и там-то действует контрреволюционная организация! Если бы только правительство успевало с ними справляться… а то оно больше рассуждало о законах, чем делало… Да, люди нас боялись! Ну и что? Так им и надо! В конце концов и им следовало познакомиться со страхом…
По лицу Гала скользнула кривая улыбка.
— Правильно, только страх этот не знал границ. Вас все боялись, даже правительство.
— Мы делали то, что нам поручали… У революции не было времени долго выбирать, — объяснил Уй. Бросив окурок на пол, он тщательно растоптал его ногой. — Иногда допустимо пускать в ход оружие и против безоружного…
— Очень мудро, — съязвил Гал и церемонно кивнул.
Уй кивнул в ответ:
— Если ты мне не веришь, верь самому себе. Ты забирал у крестьянина корову или не забирал? Направлял на беднягу винтовку, когда он не отдавал ее? Да или нет? А ведь тот крестьянин тоже был без оружия.
Крепко сжав губы, Гал пристально посмотрел на Уйя.
— Это было на фронте! — закричал он. — Солдатам же нужно было что-то есть!
— Да, но тогда вся жизнь была фронтом, — не отступал Уй. — Факт остается фактом, и ты угрожал оружием — ты по одной причине, я по другой…
Пако сокрушенно покачал головой.
— А вы в этом не правы, товарищ, — обратился он к Уйю. — Вы ведь знаете, какое нутро у крестьянина. В тот момент бедняга ничего не видел, кроме своей коровы, которую у него забирают. Разумеется, он не хотел отдавать ее. Надо было успокоить его…
— Другие тоже протестовали, не давали, — пожал плечами Уй. — Выходит, их тоже нужно было успокаивать…
— Он и спорит-то точно так, как вел себя раньше, — бросил Гал. — Нечестно. Как трус. Да они все такими и были! Все время. Как увидят перед собой силу, так от их храбрости и следа не остается. А когда вас послали на фронт, разбегались как зайцы. А ведь там-то и можно было себя показать…
— Возможно, среди нас и были такие, — проговорил Уй. — Я лично ни от кого не бегал.
— Хотел бы я знать, куда вы зайдете с этим спором, — бросил через плечо Халкович.
— Куда зайдем?! — прогремел в ответ Гал. — Я скажу. Я тебе скажу, что меня возмущает. Меня возмущает, что если случайно… если совершенно случайно наш друг попадет в лапы к этим солдатам, что идут на нас, и они вздернут его на высоком дереве, то это будет самой большой несправедливостью на свете. Потому что его головой дано право распоряжаться только мне. Мне, тебе, Бабяку, всем нам…
Кровь отлила от лица Уйя.
«Знакомые речи… — думал он. — Затвердил как попугай… Наши люди…»
Какое-то мгновение казалось, что он вот-вот бросится на Гала.
— Пожалуйста! — закричал он. — Пожалуйста, приговаривайте меня к смерти! Я встану к стенке, только пусть вас потом не мучает совесть, что вы поверили белой пропаганде…
Гал одним движением схватил прислоненную к стене винтовку.
— Ну! Становись к стенке!
— Да вы что это? Одумайтесь! — закричал Пако.