Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 12)

А господина Фекетехалми-Цейднера, господина Граши и других господ отнюдь не смутило данное ими честное слово, и они на машинах светлейшего князя Албрехта сбежали от суда в Германию. Никто не потребовал от них ответа за нарушение офицерского честного слова, когда после 19 марта 1944 года они в качестве страдальцев и изгнанных национальных героев вернулись обратно в Венгрию, чтобы при Стойяи, а особенно при Салаши с еще большим рвением вновь играть ту ужасную кровавую драму, генеральная репетиция которой состоялась в Нови-Саде. Честь нации, многострадального венгерского народа, оказалась из-за них запятнанной, но своей чести они не потеряли!..

Таким образом, остатки венгерской независимости превратились в предмет купеческой купли-продажи. Столкнулись между собой две торгующиеся стороны: Гитлер и венгерская феодально-капиталистическая реакция. А чтобы дразнить правительство, предлагая все более высокую ставку, и шантажировать его с помощью всякого рода обвинений, вокруг них увивался подкупленный немцами провокатор-«маклер» — венгерские крайние правые, компания явных или тайных нилашистов.

Для каждого честного венгра, обеспокоенного судьбой своего народа и нации, самый больной вопрос тогда состоял в том, как положить конец этой торговле, грозящей гибелью всей стране. Как спасти еще не проданные остатки венгерской независимости и вернуть то, что было разбазарено нашими господами в ходе политического аукциона? Как остановить безрассудный и бешеный галоп, который, после того как мы стали соучастниками развязанной Гитлером захватнической войны, безусловно, должен был привести страну на грань катастрофы?

Ответ напрашивался почти сам собой. Объединить под знаменем национальной независимости и свободы все силы, выступающие против фашизма, гитлеровской Германии и войны. Создать такое массовое движение, которое будет достаточно сильным, чтобы повернуть официальную политику против гитлеровцев; возможно, даже заменить старое правительство новым, способным вернуть Венгрию на путь независимости, и стать ему надежной опорой…

Как я уже сказал, ответ напрашивался сам собой, но чего стоит самый разумный, самый правильный план, если его невозможно осуществить? Легко выдвинуть лозунг борьбы за независимость национальную, но кто будет бороться и как? Как создать такое массовое движение в стране, где свободой слова пользуются только предатели дела национальной независимости, где многолетняя безудержная пронемецкая и прогитлеровская пропаганда окончательно разложила массы, оглушила и ослепила их своими крикливыми лозунгами и диким шумом! Стоило произнести слово «независимость» — и тут же тысячи лиц искажались в ухмылке, из тысячи человеческих глоток выплескивался рев: «Предатель! Продался, чтобы служить чужим интересам!» И люди, несчастная, ослепленная толпа, даже не воспринимая ни твоих, ни сказанных против тебя слов, была уже готова забросать тебя камнями. Можно было сколько угодно произносить имя Кошута, но и тогда тебе не удалось бы поднять тысячи и десятки тысяч людей на новую освободительную борьбу, зато нилашистские борзописцы вроде Фиделя Палфи из «Уй мадьяршаг» могли открыто поносить память Кошута и других национальных героев. Национальная независимость? Свобода? Гуманизм? Одни слова, пустые, безответственные слова, их стоимость была девальвирована, а золотое обеспечение их растранжирено и в буквальном смысле слова перепродано внутренними спекулянтами за рубеж. Невозможно было даже взвесить, что правильно, а что неверно, где правда и где ложь, так как эти понятия превратились в фетиш. Достаточно было про кого-нибудь сказать, что он подкуплен евреями, — и его уже считали живым трупом, прокаженным. Достаточно было назвать что-нибудь делом, состряпанным евреями, и каждый причастный к нему тут же становился врагом народа, изменником родины…

И все-таки не было иного пути, кроме как снова оживить в нашем народе то, что уже считалось умершим: боевые традиции венгерской свободы и независимости. Невероятно трудная задача, так как приходилось вести борьбу на два фронта. Левым сектантам (ибо, к сожалению, есть и такие), легко чувствовавшим «целесообразность новых терминов», необходимо было разъяснить — а сделать это путем разъяснения было необычайно трудно, — что речь здесь шла не о тактике, и даже не о новых терминах, а о том, что историческая миссия левых сил, прежде всего рабочих, как коммунистов, так и социалистов, состоит в том, чтобы в борьбе против господствующего класса, предавшего родину, открыто и гордо поднять знамя патриотизма и освободительной борьбы. А нашей интеллигенции, зараженной фашизмом и проникнутой безразличием к массам, оглушенным фашистской пропагандой, надо было на старых идеалах, на великих исторических примерах показывать, в чем состояли подлинно венгерские интересы и кто был нашим настоящим врагом…

Что касается борьбы левых сил, то она развертывалась значительно легче и успешнее. Оно и понятно — у колыбели зарождающегося движения за независимость стояли представители левого крыла, прежде всего коммунисты. Однако даже часть левых рабочих, пытавшихся отмежеваться от идей официального патриотизма, замаскированного под своеобразный «интернационализм», вскоре потеряла правильную ориентировку. Помнится, еще в последнем предвоенном году на страницах одной буржуазной газеты развернулась длительная и азартная дискуссия об отношении рабочих к «патриотизму». В ответ на свои статьи я получил массу писем от левых рабочих, из которых было ясно, что венгерский рабочий класс понимает свою историческую миссию, что левые рабочие, якобы не ведающие «ни роду ни племени», ни «патриотических чувств», бесспорно, будут играть решающую роль в борьбе за новую, свободную родину.

Таковы были обстоятельства, в которых часть левых сил выступила инициатором первой акции нового движения за независимость — нашумевшего в свое время возложения венков, породившего небывалую бурю.

31 октября 1941 года несколько прогрессивных писателей, ученых и деятелей искусства, представители демократических партий, вожаки ряда студенческих кружков на глазах многотысячной массы людей возложили на кладбище Керепеши венки к могилам Кошута и Танчича. Эта немая демонстрация, чествование памяти великих предков, должна была пробудить историческое самосознание венгерского народа, раскрыть ему глаза, показать, чему учит прошлое и чем угрожает будущее, к чему приведет панибратство с извечным врагом — немцами. Подавляющее большинство многотысячной толпы составляли сознательные, левые рабочие; интеллигенцию представляли только отдельные видные деятели культуры и несколько сот студентов. Пассивность масс поколебать пока не удалось. Гитлеровская армия, упиваясь своими победами, продвигалась все дальше к Москве, а в Будапеште весь средний класс и заодно с ним значительная часть многомиллионной массы устраивали облавы на евреев, умилялись, слыша мотив «Марика, моя дорогая», и млели в надежде на близкую победу. Только несколько тысяч рабочих, а также несколько сот студентов и представителей интеллигенции в мрачную годину духовного разложения и в момент, когда венгерская нация, не сознававшая приближения собственной гибели, отдавалась похотливым наслаждениям, в разгар бесчинств вооруженных отрядов полиции и тайных детективов все же осмелились почтить и отметить память умерших.

Мрачная символика заключалась в том, что движение, поставившее своей задачей спасти венгерскую нацию от гибели, развернуло свои знамена на кладбище…

Правые, разумеется, сразу почувствовали, чем здесь пахнет. Пламя этой кладбищенской лампадки еще только-только засветилось, а реакция уже ударила в набат, завопив о пожаре. Церемония возложения венков не нашла бы, пожалуй, сколько-нибудь серьезного отзвука, если бы на нее не откликнулся сам противник, пусть даже в форме грубых наскоков. Во всех своих газетах — начиная от «Уй мадьяршаг» и кончая «Вирадат» — реакция, включая клерикальную католическую печать, развернула широкую пропагандистскую кампанию, прибегнув к угрозам, клевете, обвинениям в предательстве, принадлежности участников церемонии к коммунистам. Заговорила и «тяжелая артиллерия» в лице Милотаи. Он написал большую передовую статью «Октябрьские лампады» и, пугая призраком революции 1918 года, угрожал, что придет «новый октябрь», если со всей беспощадностью не сломить тех, кто зажигает лампады на могилах Кошута и Танчича.

«Открытая демонстрация против нашего великого немецкого союзника!» — вопили нилашистские листки, требуя, чтобы полиция занялась расследованием дела «поджигателей». Больше месяца на страницах газет не унималась буря, велась травля, делались открытые и скрытые намеки на «советских агентов народного фронта». Райниш и его группа даже внесли запрос в парламент, требуя расследования дела Венгерского народного фронта, упоминая об измене родине, а сами тем временем, открыто предав свою родину, пытались пересмотреть историю. Они уже не довольствовались тем, что заглушили, умертвили в душе народа прежние, подлинные идеалы, они старались теперь их фальсифицировать.

Делали они это, правда, осторожнее, чем «брат» Фидель Палфи. Они не сбрасывали памятник с пьедестала, а пробовали перекрасить его в «современные» тона. Они не отрицали историческое величие Кошута, но всячески доказывали, что сегодня и он искал бы благополучия для Венгрии в ее переходе на сторону Германии и, будь он жив, вместо Дунайской конференции, сплочения малых народов для борьбы против экспансии германского империализма, несомненно, предложил бы Дарани, Имреди, Бардоши присоединиться к антикоминтерновскому пакту и тройственному союзу… Зато Танчича они не щадили, поскольку «красный» цвет было весьма трудно перекрасить в «зеленый». Как только они его не называли! И взбалмошным, сумасшедшим стариком, и осквернителем религии, безбожником, и анархистом, подстрекающим людей против церкви, — словом, инкриминировали ему все то, от чего с ужасом отворачивалась любая венгерская христианская душа. Не обвиняли его только в одном — в принадлежности к евреям…