Йожеф Дарваш – Победитель турок (страница 17)

— Братья мои по вере истинной, истребляйте безбожников!

Первые повозки рванулись вперед, за ними, построившись в форме гигантского клина, двинулись остальные, но тут бросились в атаку и первые шеренги королевского войска, тогда как задние ряды живой преградой встали за грудами наваленных камней.

— Гус!.. Гус!.. Гус!..

— Иисус!.. Иисус!.. Иисус!..

— Приспешники сатаны!..

— Псы-еретики!..

Адский хаос ободряющих и бранных криков, ржанье впряженных в повозки коней — все это столкнулось и схватилось друг с другом, а вслед за тем сошлись врукопашную и оба войска. Битва была лютой, воздух наполнился стонами людей, сбитых цепами, косами и секирами, предсмертным мучительным ржаньем свернувших шеи и переломавших ноги коней. Многих давили тяжелые повозки, люди падали без счета. Особенно лихо бились гуситы: стоя по четверо-пятеро на повозке, уперши одну ногу в край ее, они молотили цепами направо и налево и, вертя топорами, будто мотовилом, рубили, крошили атакующих их королевских солдат. Сражались они беспощадно, с неслыханной отвагой.

— Коней калечь!.. Коней! — взывал сзади Пипо Озораи, и воеводы подхватили его крик:

— Коней калечь!.. Коней!.. Бей их, останавливай повозки!..

Это и в самом деле было лучшей боевой уловкой против хитрости гуситов, ибо перед тяжелой повозкой невозможно было устоять. Даже перебив коней, трудно было овладеть застрявшими повозками: воины, стоявшие в них, продолжали сражаться так, что каждая повозка представляла собой поистине маленькую крепость.

Заколебавшийся было клин повозок в конце концов все же прорвал внутреннее кольцо королевского войска и устремился ко второму, внешнему кольцу. Жижка с огромной перевязью на недавно выбитом втором глазу стоял на одной из повозок посреди клина, ободряя своих людей поощрениями и даже трогательными мольбами.

— Рубите неверных собак!.. Глаза им повырывайте за мои очи!.. Душа моя видит вас, дорогие братья, пусть же не доведется ей рыдать, на вас глядючи!..

У второго кольца битва стала еще более ожесточенной, еще более свирепой. На грудами наваленных камнях ломались колеса повозок, спотыкались кони. Королевские воины лишь того и ждали, чтобы разом накинуться на попавших в беду гуситов. Пипо Озораи взывал к своим, требуя захватить Жижку, но тот был так окружен повозками, что пробраться к нему оказалось совершенно невозможно. Кто устремлялся туда, встречал самых лютых гуситов, которые сражались, будто озверевшие дьяволы. Запах крови и пыл сраженья пробудил с обеих сторон бесчеловечную жестокость. Лацко Перени, например, бился, повсюду влача за собою плененного гуситского священника, привязанного к стремени, когда же тот не хотел бежать или, устав, спотыкался, колол его между лопатками острием сабли… А гуситы привязывали своих пленных к концам дышла, чтобы смять, размозжить их при столкновении или чтоб закусали их насмерть озверевшие кони… Это не было обыкновенной битвой — это было кровавое и неутолимое взаимное истребление.

Один гуситский отряд вдруг вырвался из кровавого месива и устремился к королевскому шатру. Ближе всех к ним находился Хуняди, а с другой стороны — молодой Элефанти: они разом бросились со своими отрядами наперерез гуситам, отважно защищая дорогу к шатру, но постепенно отступали под натиском превосходящих сил врага. Тогда Пипо Озораи послал им подкрепление, но в этот миг главные силы гуситов неожиданной атакой прорвали внешнее кольцо и, воспользовавшись сумятицей и неразберихой, ускакали. Отставший маленький отряд гуситов весь, до последнего человека, был истреблен, но и погибали они с какой-то пугающей радостью, ибо Жиж-ка, оборачиваясь к ним, выкрикивал неустанно:

— Душа моя видит вас, дорогие братья, и радуется вам!

Когда королевское войско собралось наконец в погоню, гуситы скакали уже далеко в долине. Пипо Озораи метался меж своими отрядами и злобно бранился, но король, смеясь, успокаивал его:

— Не горюй, Жижка еще вернется, уж я-то его знаю!..

Витез после сраженья подошел к Хуняди и обнял его:

— Ты славно сражался, Янко! Я вознес хвалу господу за то, что пламя мое все ж освещало путь твой, и ты не упал вниз. Будь и впредь покоен, и пока вверх не можешь подняться, хоть вниз не иди…

Хорогсегская крепость, серой одноцветной глыбой поднимавшаяся из глубокой дельвидекской равнины на изломе идущей с севера на юг чанадской проезжей дороги, выглядела скорее большой усадьбой, нежели настоящей крепостью. Насыпанные вокруг нее валы из глинистой земли и искусственные рвы с зеленоватой болотной, затянутой ряской водой, где в летнюю жаркую пору валялись ленивые буйволы, не защитили бы ее обитателей ни от какого серьезного врага и способны были преградить путь разве что разбойничьим шайкам, частенько забредавшим в эти края, да удержать то и дело бунтовавших крепостных. Действительно, это была скорее усадьба, чем крепость: господин Ласло Силади, воевода, не раз побеждавший в первых сражениях с турками, удалился сюда под старость и занялся хозяйством — по меньшей мере с той же железной волей, с какою в свое время обрушивался на турок. Он, казалось, и хозяйствование в своем именье почитал сраженьем; крепостных гонял по-турецки свирепо, прижимал их всячески из-за оброка, барщины, просроченных налогов, — так что мало кто окрест считал Силади добрым барином. Но это его не слишком заботило, когда же враждебность к нему проявлялась в действиях, он тут же принимал меры, — разумеется, эти его меры никак не способствовали примирению… На башне, глядевшей в степь, всегда выставлен был заостренный кол высотой в несколько метров, служивший символом и предостережением для жителей раскинувшейся под крепостью равнины.

Во всяком случае, господин Ласло Силади мог убедиться, что хозяйствование оказалось для него не менее прибыльным занятием, чем битвы с турками, ибо и тут он приобрел несколько добрых участков степи. Он был одним из тех приближенных Сигизмунда, которые займами поддерживали короля в его поглощавших уйму денег поездках за рубежи страны, связанных с борьбой за мировое господство; полученные же в залог села и степи в большинстве случаев оставались их владениями навеки, ибо король не часто имел возможность возвращать долги. Так мало-помалу Силади стал одним из богатейших вельмож Южной Венгрии. Умножению имущества он был обязан исключительно усердию своему и талантам: ведь в молодые годы он служил всего-навсего управляющим венгерскими владениями деспота Лазаревича.

С прибавлением поместий разрасталась и Хорогсегская крепость; маленький крепостной замок с приплюснутыми башнями все более широким кольцом окружали строения, служившие жильем приказчикам и дворовым, амбары да хлева. Огромный крепостной двор по-прежнему был похож на шумную усадьбу: въезжали и выезжали пустые и груженые телеги, суетилась и бранилась челядь, ревел скот.

Однако вот уже несколько дней, как в крепости царил поразительный порядок: строения, крепостные стены и башни были приукрашены, принаряжены, даже гвалт несколько стих, — по крайней мере, шумливый хаос, пронизанный проклятьями и бранными понуканиями, сменился торжественным оживлением. Причина изменений крылась в том, что уже четвертый день пребывал здесь король Сигизмунд со своей свитой. По приглашению Георгия Бранковича, ставшего деспотом после смерти Лазаревича, король решил посетить Смедерево; к тому же по жене, Барбаре Цилли, он был с Бранковичем в родстве и хотел, как и с Лазаревичем, заключить с ним дружеский договор. Впрочем, давно уж пора было посетить южные районы, которые он — то по занятости в дальних странах, то из-за гуситских войн в Верхней Венгрии — более десяти лет не ободрял своим присутствием и которым ныне особенно угрожали турки. Еще до благовещенья, в первые дни наступавшей весны, королевский поезд выехал из Буды, но за Чанадом весенние ветры нагнали с запада густые тучи и по всей стране на много дней зарядил дождь. Дороги размыло, кони почти по грудь увязали в грязи. Непогода загнала короля в Хорогсег, где он и остановился со свитой на несколько дней, пока небо не расчистится и не подсохнут дороги. Впрочем, Сигизмунд и в ином случае не миновал бы владений Ласло Силади — хотя бы оттого что снова нуждался в крупном займе…

Сейчас, когда из-за лившего с раздражающей монотонностью дождя нельзя было не только поехать на охоту, но даже нос высунуть из замка, король вместе с господином Силади сидел в доме для гостей. Сначала они тихонько играли вдвоем в кости, но потом обоим это наскучило; они даже не разговаривали, каждый развлекался сам по себе. Очень скоро надоела им на сей раз игра — особенно Сигизмунду, хотя кости, как и любые иные азартные игры, были его страстью. Медленным движением он поднял кость и бросил так, что она завертелась по столу (будто мысль выбросил), потом встал и подошел к окну. В ясную погоду из круглого окошка была видна темеш-ская равнина и ближняя деревня Бегие, однако теперь взгляд упирался лишь в безотрадный серый занавес дождя. Некоторое время король глядел на серую пелену, потом отвернулся и устало, недовольно молвил:

— На дождь бросал — прекратится ли… Вышло — нет.

Лицо его было утомленным, сильно постаревшим. Не оставалось в нем и следа былой легендарной силы и алчной жажды жизни: от углов рта протянулись глубокие горькие складки, а с упрямого, выдающегося вперед подбородка свисала безжизненно и беспомощно огромная борода, поседевшая и похожая теперь на пеньковую паклю, что прицепляют дети, играя в вифлеемских волхвов.