Йозеф Рот – Поверитель мер и весов (страница 7)

Посреди зимы по жесткому снегу летели маленькие сани, но сверху уже веяло чем-то мягким, чем-то почти пасхальным. Посмотрев в небо, можно было увидеть, что звезды больше не были такими холодными и строгими, что они словно немного приблизились к земле. О себе уже давал знать едва ощутимый, очень ласковый ветерок, а в воздухе чувствовалась какая-то терпкая сладость.

Лошадь мчалась, как никогда, и это притом что Айбеншюц едва натягивал поводья. Время от времени она подымала голову, чтобы посмотреть на звезды. Не приблизились ли они к земле? Она тоже чувствовала весну.

Но особенно ее чувствовал поверитель стандартов Анзельм Айбеншюц. Подъезжая по гладкому снегу к своему мрачному дому, он думал о том, что там его ожидает этот выродок.

Но в принципе он был рад и этому, поскольку еще больше думал о тех словах, что ему сказала Ойфемия: «Я не люблю его, я его ненавижу!».

Поверителю стандартов слышался звон ее сережек!

15

В доме кричал младенец. Надо же! Младенцы кричат, не ведая, законнорожденные они или нет. У них есть полное право кричать и плакать. Впрочем, даже этот громкий крик в ушах Айбеншюца перекрывало тихое звучание, исходившее от сережек Ойфемии. Айбеншюц вообще больше не думал ни о своей жене, ни о ребенке Йозефа Новака.

Входя в дом, поверитель стандартов был озабочен только одним: как бы не встретиться с акушеркой. Но избежать этого ему не удалось. Акушерка слышала и видела, как он пришел. По-деловому радостная, она вышла ему навстречу и доложила обо всем, что его нимало не интересовало: малыш и его мама в полном порядке.

Айбеншюц неприязненно поблагодарил ее. В его воспоминаниях и в сердце все еще звучал перезвон золотых монеток на золотых сережках. Он чувствовал себя неуверенно, очень неуверенно. Порой ему чудилось, что он не человек, а дом или стена, предчувствующие приближающийся обвал. Он едва ощущал под ногами пол, внутри него все трещало и дробилось. Его шатало. Шатало и весь дом, и кресло, в которое он сел, чтобы позавтракать.

Теперь, не желая скандала ввиду присутствия акушерки, он вошел в спальню, в которой после родов снова находилась Регина. Наспех и язвительно сказав жене «доброе утро», он рассматривал ребенка Йозефа Новака, которого ему со знанием дела сунула акушерка. Младенец капризничал. От него навязчиво пахло материнским молоком и мочой. Почувствовав легкое злорадство оттого, что это сын презренного Новака, Айбеншюц поблагодарил Господа за то, что это не его собственный сын. Но и злорадство в его сердце перекрывал звон сережек.

Во второй половине дня Айбеншюц вместе с вахмистром Слама отправился в служебную поездку в Слодкы. Это была скучная поездка. Почему не в Швабы? Он все еще слышал звон сережек Ойфемии.

Стоял апрель. Недавно закончилась Пасха. Небо с его нежными облаками и голубизной было совсем юным. Навстречу поверителю стандартов дул резвый, прямо-таки дразнящий ветер. По обе стороны проселочной дороги начали радостно зеленеть поля, а во рвах лежали серые, как пепел, остатки снега.

— Не сегодня-завтра прилетят ласточки! — сказал жандармский вахмистр Слама.

Поверителю стандартов Айбеншюцу показалось странным, но в то же время и милым, что, несмотря на полицейскую каску и торчащий между колен штык винтовки, вахмистр заговорил о ласточках.

— Они что, так поздно сюда прилетают?

— Да, долгий путь, — ответил вахмистр.

И оба замолчали. Катилась повозка, дул ветерок, над миром изгибалось юное, усеянное нежно-голубыми облаками небо.

Была пятница, нелюбимый день поверителя стандартов. И дело тут не в суеверии, а в том, что во всем районе, вообще по всей округе пятница была базарным днем. И тогда все проверки переносились на открытые рынки. Завидев жандармов и чиновников, покупатели разбегались.

И в этот раз на базарной площади Слодкы тоже возник большой переполох. Как только на краю села появилась желтая повозка, один стоявший на посту парнишка крикнул: «Едут! Они едут!»

Тут бабы сразу побросали назад в кадки рыбу, которую как раз собирались купить. Со стуком на разделочные столы упали только что убитые, кровоточащие куры. А еще живые домашние куры, утки, индюки и гуси, испугавшись, неуклюже и суетливо хлопая крыльями, кудахча, крякая и гогоча, судорожно задергались на широкой и грязной проезжей дороге, по обеим сторонам которой стояли торговые прилавки.

Покупатели, не имевшие никаких причин удирать от представителей власти, делали это лишь из какой-то дури, ненависти, недоверия и им самим непонятного страха. Глядя на них, еще более склонные к подозрительности, но ни в чем не замешанные продавцы убеждали себя, что от этой власти можно ждать чего угодно. Прежде всего в серое месиво середины дороги полетели их гири. Это зрелище напоминало битву между обеими сторонами торговых рядов, битву тяжелыми гирями.

Из всех торговцев хладнокровие сохранял лишь один — Лейбуш Ядловкер. Он торговал на территории Слодкы рыбой, не имея на то никакого разрешения. Сильный, здоровый, стоял он возле своей кадки; такой широкий, как эта кадка. Да, у него не было разрешения, но и фальшивых гирь не было тоже. Он знал законы. Он знал, что поверитель стандартов не имеет никакого отношения к разрешению на торговлю. Пусть приходит. Сам же Ядловкер тем временем наблюдал за копошащимися в кадке щуками и карпами. Глупые рыбы, они, наверное, думают, что все еще живут в реке. Что может знать бедная рыба?

Ах, а что знает бедный человек? Что знает Лейбуш Ядловкер?

А знает он и законы, и нравы, и обычаи, и все чиновничьи замыслы: в какой-то момент неожиданно может возникнуть один доселе неизвестный параграф, и если этому параграфу что-либо не соответствует, то в чиновнике может пробудиться какая-нибудь неожиданная страсть. Чиновники ведь тоже люди.

16

Поверитель стандартов Айбеншюц тоже был всего лишь человеком. И он никак не мог избавиться от тихого звона сережек Ойфемии. Иногда он закрывал уши, но звенело-то не снаружи, а изнутри. Это едва удавалось выдержать. Если очень быстро, даже наспех проверить слодскый рынок, тогда, возможно, останется еще время и на Швабы.

Он ехал по опустевшему, разоренному базару. Колеса повозки проворно катились по выброшенным гирям, а копыта Якоба все глубже погружались в грязь. В центре рынка Айбеншюц остановился. Безмолвно, неподвижно, точно восковые куклы в паноптикуме, за своими прилавками стояли торговцы. Анзельм Айбеншюц в сопровождении жандарма шел от одного прилавка к другому. Ему показывали весы и гири, подлинные весы и подлинные гири. Ах, он прекрасно знал, что все это было обманом и что эти вещи никогда не использовались. Он проверял клейма, рассматривал чаши, заглядывал во все выдвижные ящики, во все уголки и укромные места. У торговки птицей Чачкес он обнаружил семь фальшивых полу- и килограммовых гирь и с сожалением взял Чачкес на заметку. Это была старая еврейка; сухопарая, с покрасневшими глазами и крепким носом на помятом пергаментном лице. Можно было только дивиться тому, как на этих узких щеках уместилось такое множество морщин. Айбеншюцу было жаль эту беднягу Чачкес, и все же он был обязан ее записать. Вероятно, ее руки были слишком слабыми, чтобы вовремя, как это сделали другие, выбросить фальшивые гири.

— Караул, караул, обижают! — безумным, хриплым голосом, в котором было что-то чирикающее и крякающее, закричала старуха.

— Не записывайте меня, не надо! — кричала она и, размахивая руками, смахнула с головы покрывавший ее седые волосы коричневый парик, и тут же начала швырять в грязь на середину дороги своих кур — весь свой жалкий, убогий товар.

— Воры, грабители, убийцы! — кричала она. — Забирайте все, все забирайте! Берите и мою жизнь!

От пронзительного крика она перешла к душераздирающим рыданиям. Но это ни в коей мере не успокоило ее. Напротив, распалило еще больше. В то время как по ее худым щекам из воспаленных глаз дождем текли слезы, она швыряла и швыряла все, что попадалось ей под руки: чайный стакан, ложку, самовар. Напрасными были все старания поверителя стандартов Айбеншюца ее утихомирить. В конце концов она схватилась за большой, пилообразный нож, которым обычно резала птицу, и, обнажив его, ринулась из своего закутка вперед. Из-под сдвинувшегося набок парика выглядывали ее настоящие, сбившиеся в клубок седые завитки, и поверитель стандартов отступил назад. Он сделал это не из-за ножа — из-за ее волос. Продолжавший безучастно стоять с ружьем на плече жандармский вахмистр Слама сказал, что ее надо арестовать, и ухватился за угрожающие ножом высоко поднятые руки старухи. В этот момент все торговцы, выскочив из-за своих прилавков, бросились врассыпную. Поднялся чудовищный крик. Можно было подумать, что весь живой люд кричит и возмущается по поводу взятия под стражу Соши Чачкес. Вахмистр Слама позволил себе лишнее: он надел на нее наручники. И вот так, хрипя, бранясь, выкрикивая непонятные, бессмысленные проклятья, она шла между жандармом и поверителем стандартов в тюрьму.

Относительно поверителя стандартов можно сказать, что был он сильно взволнован. Ему не хотелось сажать в тюрьму эту торговку птицей, эту старую, взбалмошную еврейскую женщину. Он сам был из евреев. Он еще помнил своего дедушку, у которого была большая борода и который умер, когда ему, Анзельму, было восемь лет. Он даже помнил дедушкины похороны. Это были еврейские похороны. Без гроба, окутанного белым одеянием старого дедушку Айбеншюца опустили в могилу и очень быстро закопали.