Йосси Верди – Последняя жертва войны (сборник) (страница 19)
Странное чувство жалости защемило сердце старой учительницы. Она не испытывала его к невесткам еще никогда. Сколько раз сама она втайне мечтала придушить этих распутных девах! Но вот сейчас привычное омерзение, гадливость и ненависть вперемешку с обидой за преданных сыновей почему-то оставили ее. Перед ревущей волной человеческого гнева она вдруг обмерла и закричала:
– Люди добрые! Опомнитесь! Остановитесь! Они ведь тоже жертвы этой проклятой войны! И досталось им от фрицев не меньше вашего!
Бригадир резко обернулся. Налитые яростью глаза его требовали возмездия. И уже не имело никакого значения, на кого прольется буря ненависти и злобы, так долго копившая силы в сердцах обездоленных селян. И насколько решение будет справедливым, тогда никого не интересовало.
– А вы по-прежнему против советской власти? Неужели вы будете отрицать, что в школе велась пропаганда немецкой культуры, когда вы называли ее великой? Уж не вы ли называли дикостью священный гнев народа, убившего фашиста в соседней деревне? Или это не вы работали у них переводчицей, помогая захватчикам в их делах против нашей Родины?
– Но если бы я не переводила вам их приказы, они бы давно расстреляли вас!
– Буржуйка! Изменница! Предательница! – понеслись из толпы многоголосые женские ругательства, перемежаемые потоками отборной брани.
– Я не изменница, я учительница.
– Для кого? Для наших расстрелянных детей? Это ты виновата в их смерти.
– Это она! Она! – со всех сторон услышала Анна сквозь боль и страх.
Несколько не по-женски крепких и сильных кулаков уже успели оставить отметины на ее теле. Клочья волос, с хрустом вырванных из ее головы, летели во все стороны. И последним, что увидела несчастная женщина, перед тем как потерять от боли сознание, была неестественных размеров подошва армейского кирзового сапога, впечатавшаяся в область переносицы.
К переставшей сопротивляться жертве хищники потеряли всякий интерес. Ярость бурлила в разгоряченной толпе, а жажда крови звала осмелевших в своем единстве баб на новые подвиги.
– Вы не люди, слышите? Вы звери! – собирая остатки сил, чтобы остановить удаляющуюся в сторону ее дома толпу, прокричала едва очнувшаяся Анна.
Только ее уже никто не слышал. Могучая разгоряченная масса, будто стервятники, почуявшие запах свежей крови, рвалась к цели, и теперь ничто не могло остановить ее.
Анна подобрала оборванные лоскуты платья, чтобы прикрыть наготу, еле-еле поднялась и села на измятой и вытоптанной оголтелым табуном траве. Вдали шумела толпа селян, рвущаяся к ее дому. Возникло странное ощущение, что все это она уже видела когда-то… И точно так же рвались вперед народные массы, прорываясь на штурм Зимнего дворца. И так же жаждали они свежей человеческой крови…
«Обычная житейская логика – удел большинства людей, – вспоминала Анна слова старого профессора. – Если человек плюнет на общество, то общество не обратит на это внимания, а если общество плюнет на человека, то он захлебнется».
На мгновенье все стихло. Людское море замерло перед домом учительницы. Порывистым шагом бригадир поднялся на крыльцо. Громко стукнула входная дверь, распахнутая резким ударом трофейного армейского сапога. Бригадир по-хозяйски прошел внутрь.
После ухода немцев Анна вынесла из дома весь скарб вместе с мебелью и без сожаления сожгла. Себе она оставила лишь старые фотографии и книги. Старое пианино было выволочено в сарай и накрыто простыней. В доме не должно было остаться ничего, носящего следы прикосновения фашистских лап. Что делать с невестками, которых чьи только руки не касались, и уже негде было пробы ставить, Анна не знала.
…Бригадир прошелся по комнатам и нашел Маргариту и Ольгу в дальнем углу дома, где располагался бывший пункт связи. Они сидели на охапке сена и, прижавшись друг к дружке, смотрели на вошедшего мужчину. В их глазах застыли мольба и страх. Старенькое платье Ольги, которое она нашла в чулане взамен сожженного, беззастенчиво задралось, обнажая белую кожу бедер и волнительный треугольник трусов. На Маргарите же ничего не было, кроме обмотанной вокруг тела старой простыни. Бригадир и женщины молча смотрели друг на друга. Тишину комнаты нарушало лишь уютное потрескивание дров в растопленной буржуйке. Мужчина, многозначительно улыбнувшись, вышел в коридор и запер изнутри входную дверь. На обратном пути, заметив на стене рамку с фотографией Михаила и Якова, он остановился и, поразмыслив, повернул ее лицом к стене.
Прошло минут пятнадцать, прежде чем Силантий Петрович вышел к взволнованным людям. На ходу заправляя в кушак расстегнутую рубашку, бригадир, замявшись, сказал:
– Товарищи, давайте простим их. Они обещают больше не позорить доброе имя советской женщины. И потом, нельзя быть такими жестокими. Там же все-таки мать малолетней Раи… Ее-то кому воспитывать? Что ж мы, хуже фашистов? Будем своих же добивать?
Время покатилось своим чередом, подминая под себя пережитые беды и лишения. Село мало-помалу приходило в себя. Начали оживать отдельные подворья. Оставшиеся женщины, не успев оплакать погибших родных, теперь работали за троих. Люди, чудом избежавшие смерти, изо всех сил цеплялись за жизнь. Где-то по-прежнему грохотали взрывы, и земля щедро кропилась кровью солдат, но в пережившее оккупацию село пришел голодный, нищий, но такой желанный мир. Общими усилиями был выстроен сельсовет, куда уже в должности председателя колхоза перебрался бывший бригадир.
Глава 13
Извещения
Весна делала первые робкие шаги по заснеженной земле. Легким дуновением теплого ветерка, ласковым солнечным лучом она робко постучалась в запертые двери студеной зимы и первыми разбудила притихших воробьев, которые теперь наперебой чирикали, облюбовав кусты и деревья. Всюду разносился терпкий запах оттаивающей земли, которая медленно, будто спросонья, сбрасывала с себя ледяные оковы. То тут, то там черными мазками по белоснежной бумаге появлялись первые проталины. Зима не спешила уходить. Держась за ночь, будто за спасательный круг, она еще хорохорилась колючими морозами, но было понятно, что ее век уж недолог.
Анна, не разбирая дороги, бежала к сельской почте. В глазах все расплывалось от слез, а сердце рвалось выпрыгнуть из груди. Пять минут назад прибежала Рая и сказала, что на почте ее спрашивали.
С некоторых пор на нее напала странная апатия.
Однажды ночью Анна проснулась в холодном поту. Сцены кошмарного сна по-прежнему стояли перед глазами. Дрожащими от страха губами она прошептала молитву и, взяв лампу, пошла в сарай. Деревянная дверь, издав жалобный скрип, открылась, и из угла в ночной темноте забелело укутанное простыней пианино. Анна, тяжело вздохнув, подошла к инструменту. Женщина откинула крышку и боязливо нажала клавишу. Вместо привычного «до» тишину сарая печально огласила фальшивая нота. Анна, не веря ушам, прошлась еще по нескольким клавишам, но ничего не менялось. Пианино расстроилось.
– Это от сырости… Конечно, от чего же еще?.. – в слезах успокаивала себя Анна, быстро покидая страшное место. – Иначе не может быть. Проклятая сырость испортила такой инструмент! И вообще все это глупости. Надо же такое придумать. Сущая ерунда!
Но после этого случая в Анне что-то надломилось. То невидимое, ради чего надо было бороться и жить, теперь покинуло ее, оставив после себя еле уловимую дымку. Тяжелый труд, переживания и постоянная бессонница сделали свое черное дело, превратив когда-то подтянутую, всегда ухоженную женщину в худую старушку с ввалившимися глазницами и глубокими морщинами на лице. Казалось, что за каких-то полгода она успела состариться на двадцать лет. Надежда на то, что она когда-нибудь увидит детей, умирала с каждым днем, превратившись из большого ветвистого дерева в маленький трухлявый пень. Уютно обосновавшись на новом месте, надежда глубоко вросла корнями в исступленную материнскую любовь и пустые бабьи мечты о чуде. В ее душе медом растекались разговоры о солдатах, которые возвращались спустя месяцы после того, как их объявляли пропавшими без вести. Она тысячи раз представляла, как среди ночи в прихожей послышатся родные голоса и застучат кирзовые сапоги. Но не было ни письма, ни похоронки. Эта неопределенность, будто ядом, капля за каплей отравляла ей жизнь. «Ждать, надеясь» или «жить, зная» – этот выбор был слишком тяжел для Анны.
Новая почта, где посменно работали две женщины, располагалась в здании сельсовета. Для нее была отведена просторная комната с отдельным входом с улицы, в которой всегда толпилось много людей. Селяне отправляли и получали письма, брали газеты, справлялись о весточке или просто приходили, чтобы обсудить последние новости. Было приятно пройтись по чистой, ярко освещенной комнате, которая разительно отличалась от обычной окружающей серости, олицетворяла новую, наполненную светом надежды жизнь.
Тяжело дыша, Анна взбежала по лестнице и, не обращая внимания на вывеску «Обед до 15.00», распахнула дверь. За стойкой выдачи писем сидела пожилая женщина в нарядном ярко-красном платье, которое, по-видимому, должно было олицетворять сильную и вечную советскую власть. Достав из сумки половинку вареной картофелины и краюху ржаного хлеба, она как раз собиралась обедать.