Ёсики Танака – ЛоГГ. Том 3. Стойкость (страница 20)

Бывший имперский капитан прекрасно знал, что Альфред был другом покойного барона Флегеля. «Это может обернуться нехорошо», — забеспокоился Шумахер, готовясь к худшему.

Однако Альфред встречал множество капитанов, во время восстания и ничего не помнил об этом конкретном.

— Я знаю, что мы с вами были товарищами, — сказал он. — И с сегодняшнего дня мы вновь станем братьями по оружию! Рад познакомиться с вами!

На лице Альфреда не было ни сомнений, ни предрассудков, когда он протягивал руку Шумахеру. Пожимая её, капитан чувствовал смесь облегчения и беспокойства.

Альфред фон Лансберг был достаточно неплохим парнем, чтобы иметь с ним дело, а также обладал энергией и храбростью, но при этом зачастую смешивал реальность с домыслами. Думая над тем, что может получиться из их плана, Шумахер был настроен не слишком оптимистично.

Может ли план вообще сработать? Шумахер не мог не сомневаться. А если они добьются успеха, к чему это приведёт? Выйдет ли из этого хоть что-то, помимо нового распространения пожара войны и создания препятствий на пути к миру? Но, хоть Шумахер и думал так, у него всё равно не было иного выбора.

Таким образом, Руперт Кессельринг уверенно продвигался в сборе людей, необходимых для выполнения плана. Времени и денег у него хватало, и он был уверен, что план сработает. И когда это произойдёт, всю человеческую расу охватит ошеломлённое неверие. А ещё ему было очень интересно узнать, как отреагирует на этой герцог Райнхард фон Лоэнграмм, который был на год моложе самого Кессельринга.

Когда этот день настанет, даже Рубинский будет вынужден признать его способности…

Хильда, Хильдегарде фон Мариендорф, теперь помогала Райнхарду в роли секретаря канцлера Империи. Райнхард высоко оценивал политический, дипломатический и стратегический вклад, вносимый ею.

Однако, по мнению гражданских и военных подчинённых Райнхарда, дело было не только в её таланте. Двадцатидвухлетний Райнхард и двадцатиоднолетняя Хильда отличались редкой красотой, и когда они стояли рядом, то были похожи на Аполлона и Минерву из древнеримских мифов. Хотя публично этого никто не говорил — в Империи слово «миф» применялось лишь по отношению к древнегерманскому наследию.

Хильда не очень соответствовала тому образу благовоспитанной леди, который ожидался от дочери графа. Её русые волосы были коротко подстрижены, а когда она шла своей лёгкой упругой походкой, то выглядела столь яркой и полной жизни, что была больше похожа на мальчишку. Отец Хильды, граф Франц фон Мариендорф, души не чаял в дочери и считал её настоящим чудом. Она росла, не ограниченная аристократическими рамками, и это позволило её разуму развиться далеко за пределы её возраста и положения. Поэтому графу не приходилось сожалеть о том, что у него нет сына. Именно благодаря Хильде и её предвидению в разгар Липпшатадтской войны их семье удалось избежать трудностей, которые постигли многих дворян.

У Хильды не было родных братьев. Был только кузен, барон Хайнрих фон Кюммель. Со своими серебристыми волосами, привлекательным, хоть и бледным, лицом и тонким телом, он выглядел даже не стройным, а слабым и хрупким. Его здоровье действительно было плохим, и как раз потому, что большую часть времени ему приходилось проводить в постели, он не присоединился к Липпштадтскому Соглашению, благодаря чему избежал гибели.

Ещё до его рождения ему был поставлен диагноз «врождённое метаболическое заболевание». В его организме было недостаточно ферментов, и неспособность правильно расщеплять и поглощать сахар и аминокислоты препятствовало его развитию. Помочь могло бы кормление в течение нескольких лет особым молоком, но оно было чрезвычайно дорого.

Согласно Закону о ликвидации генетической неполноценности, принятому Рудольфом Великим, детей с врождёнными заболеваниями не стоило оставлять в живых. Из этого следовало, что, с юридической точки зрения, о производстве молока для спасения слабых детей не могло быть и речи. Однако реальная проблема заключалась в том, что дети с физическими недостатками рождались как в аристократических, так и в простых семьях. И если небольшое количество целебного молока всё же производилось, чтобы удовлетворить спрос среди дворян, продавалось оно по столь высоким ценам, что обычным людям невозможно было его купить. Для правящего класса Империи обычные люди не имели значения помимо того, что они должны были трудиться и платить налоги, обеспечивающие жизнь аристократов. Конечно, трудолюбивые работники заслуживали похвалы, но слабые и инвалиды, которые ничего не вносили в общество, а лишь обременяли других, не заслуживали права на жизнь.

В обычных обстоятельствах Хайнрих умер бы во младенчестве. Единственной причиной, почему он до сих пор жил, было то, что он родился в аристократической семье среднего достатка. В зависимости от внешних факторов и характера, люди, оказавшиеся в таком положении, могут найти в этом пищу для глубоких размышлений, а могут просто принять всё как данность. Пауль фон Оберштайн, с рождения имеющий искусственные глаза, много думал об этом и пришёл к решению пойти против системы, которую считал злом. Но Хайнриху для подобного не хватало физических сил. Когда он родился, врачи говорили: «Он доживёт лишь до трёх лет», когда ему исполнилось пять: «Он проживёт ещё не более двух лет», а в двенадцать: «Вряд ли он протянет до пятнадцати». Его кузина Хильда, на три года старше мальчика, не могла не чувствовать себя его защитницей и делала всё, что было в её силах, чтобы помочь кузену.

Для Хайнриха же Хильда была не просто старшей кузиной. Красивая, живая и не по годам мудрая девушка была объектом его восхищения, граничащего с поклонением. Потеряв обоих родителей ещё в детстве, он стал главой семьи, а его дядя граф Франц фон Мариендорф — его опекуном. Самому Хайнриху не хватало ни возраста, ни опыта, ни здоровья, так что граф управлял всем его наследством. Если бы он только захотел, то легко мог бы присвоить себе имущество семьи фон Кюммель, однако среди имперского дворянства было очень мало столь же честных и заслуживающих доверия людей, как граф Мариендорф.

Пожалуй, тенденцию Хайнриха к поклонению героям можно было считать вполне естественной. Его восхищали люди, в течение одной жизни добившиеся очень многого: Леонардо да Винчи; политический реформатор, воин и поэт Цао Цао; солдат, революционер, математик и техник Лазарь Карно; император, астроном и поэт Рукн аль-Дунья ва ад-дин Абу Талиб Мухаммед Тогрул-Бег ибн Микаил.

Как-то раз Хильда попросила адмирала Эрнеста Меклингера, одного из подчинённых Райнхарда, навестить Хайнриха. В глазах мальчика Меклингер был, в каком-то смысле, идеалом человека.

Как и Ян Вэнли из Союза Свободных Планет, Меклингер вступил в ряды вооружённых сил не по собственной воле. Но, в отличие от Яна, в чьём досье, в колонке «Интересы и хобби», было написано «поспать», Меклингер был щедро одарён творческими способностями. В Имперской Академии Искусств он выигрывал соревнования в стихосложении и рисовании акварелью, а его игру на фортепьяно критики оценили как «идеальное сочетание смелости и деликатности». В военном же деле он зарекомендовал себя как надёжный офицер, достойно проявив себя в битве при Амритсаре и Липпштадтской войне, где совершил немало подвигов. По манере ведения боя он был скорее стратегом, наблюдающим за всей картиной боя и вовремя реагирующим на изменения обстоятельств. Он мог хорошо командовать большим флотом, но его умения советника были ещё более выдающимися.

Приняв просьбу Хильды, адмирал-художник приехал вместе с ней в дом Хайнриха, взяв с собой собственноручно написанную картину, и провёл с молодым человеком около часа за приятной беседой. Хайнрих сильно разволновался, отчего у него поднялась температура, и им пришлось закончить общение и позвать доктора. Хильда, отправившаяся провожать Меклингера, поблагодарила его и спросила:

— Когда вы зашли в комнату Хайнриха, на вашем лице мелькнуло удивление. Мне любопытно узнать, с чем это связано?

— О, так это отразилось у меня на лице? — спросил Меклингер, мягко улыбнувшись под своими аккуратно подстриженными усами. В свои тридцать пять лет он мог считаться старым на фоне остальных адмиралов Райнхарда. — Вообще-то, я знаю нескольких людей с похожим состоянием и обратил внимание, что люди, которые не могут свободно двигаться, часто держат домашних животных. Кошек, птиц и прочих. В комнате же барона Кюммеля я не увидел никаких признаков, что у него кто-то есть, и подумал, с чем это может быть связано. Вот и всё.

Хайнрих действительно никогда себе никого не заводил. Может, ему просто не нужна была психологическая компенсация в виде радости — а может, зависти — от вида активно передвигающегося животного?

Сказанное Меклингером напомнило Хильде о её собственных сомнениях, которые она когда-то испытывала на этот счёт, хотя в тот раз она быстро забыла об этом.

И Хильда, и Меклингер были наделены ярким умом и чувствительностью. Вероятно, именно поэтому она и испытывала тогда сомнения, пусть так и оставшиеся нераспустившимся бутоном. Много, много позже дочь графа, служившая секретарём канцлера Империи и адмирал флота, бывший художником и поэтом, вспомнят этот мимолётный разговор. Когда это случится, воспоминания будут окрашены горечью.