Йонас Бонниер – День гнева (страница 37)
– Да? – спросил Синдре.
– Что? – не поняла Анна.
– Ты о чем-то думаешь?
Он всегда это чувствовал. Весь вечер Анна смотрела будто бы сквозь то, на что был направлен ее взгляд, и это означало, что на уме у нее совсем другое.
Она улыбнулась и быстрым движением заложила прядь волос за ухо – жест, который и на этот раз заставил сердце Синдре сжаться от нежности и желания.
– О письме Аронсона, – ответила Анна.
Синдре показал ей пророчество, которое так взволновало многих его коллег. При обычной в таких случаях проверке Петер Скуг оказался в числе наиболее критически настроенных. В письме некоего Леннарта Аронсона, – как ни напрягали пасторы память, никому это имя так ничего и не сказало, – утверждалось, что, не поверив вещему сну Синдре о возвращении Микаэлы к Господу, община угодила в сатанинскую ловушку. Петер же на это возражал, что само письмо Аронсона есть ловушка, причем двойная. Тему закрыли, так и не придя к соглашению. Но Синдре, не участвовавший в дискуссии, отметил про себя, что автор письма достиг своей цели, заронив в пасторские умы зерно сомнения.
– Я слышу Господа, – сказала Анна.
Это прозвучало скорее как вопрос.
– Да, – кивнул Синдре, хотя и без особой убежденности.
– В пророчестве Аронсона, – продолжала она, – говорится о временах, которые ждут тебя и которые будут временами великой радости и великого труда, потому что ты принадлежишь к избранным, кому доверено сказать Невесте и Святому Духу – придите!.. Там ведь еще говорится, что на эти времена тебе дана новая женщина?
Синдре кивнул. Его всегда удивляла способность Анны сыпать пространными цитатами, едва ознакомившись с текстом. Вне сомнения, она обладала тем, что называют «фотографической памятью», и в этом тоже была уникальна.
– Я эта новая женщина, правда?
– Да, ты новая женщина.
– И это значит, что Господь видит меня и говорит обо мне? Я – его избранница?
– В каком-то смысле, – подтвердил Синдре. – Господь посчитал, что ты достаточно чиста перед ним для этого.
– Я думаю развестись, – решительно сказала Анна.
Эту тему она уже не раз затрагивала на протяжении осени. Синдре пытался ее отговорить. Как пастор он должен был убедить ее бороться за семью. Кроме того, пока между ними стоял Юнни Мохед, на нем, а не на Синдре лежала ответственность за Анну. Было еще одно. Переехав в Гренсту, Анна, неожиданно для Синдре, навлекла на себя гнев Эвы и, похоже, плохо осознавала его возможные последствия.
– Ты поступишь так, как сочтешь нужным, – ответил Синдре.
Могла ли она считать это благословением? Этого он пока не знал сам, предоставив времени прояснить смысл этой фразы. Когда-нибудь, если это потребуется, Синдре непременно напомнит о ней Анне.
– Мы с тобой одно, Синдре, – продолжала Анна. – Юнни принимает наш брак как должное. Он транжирит мои деньги и считает, что любит меня. Он не желает взглянуть на это с моей стороны. Ведь я люблю Господа. Господь – вся моя жизнь, и потому я должна оставить Юнни.
– Это серьезный вопрос, – возразил Синдре. – Думаю, тебе не стоит делать резких движений. Даже если про себя ты решила, что разведешься, семь раз подумай, прежде чем об этом объявлять вслух.
Синдре откинул одеяло, приглашая Анну прилечь рядом с ним, но она покачала головой.
– Там еще говорилось про другую женщину, ту, которую ты называешь своей.
Синдре сел в кровати, поправив за спиной подушку, и потер глаза.
– Трудно истолковать это иначе, – согласился он.
– И каким образом? – спросила Анна.
– Теперь я тебя не понимаю.
– Каким образом она обретет этот покой? Смертельная болезнь? Рак?
– Этого я не знаю.
– Может, несчастный случай? Ее собьет машина?
– Я действительно этого не знаю.
– Кристина ударилась головой о смеситель в ванной, ведь так? Вряд ли нечто подобное произойдет еще раз.
Разговор становился все неприятнее. Упомянутая Анной ванная находилась в каких-нибудь пяти метрах от кровати, на которой они лежали.
– Пути Господни неисповедимы, – процитировал в свою очередь Синдре.
– Но что-то ведь должно произойти, если Микаэла и в самом деле удостоится уйти раньше нас?
Синдре молчал – ответа на этот вопрос у него не было. Были неясные предчувствия, идеи – не более того.
– Ты ведь знаешь, что ни Эва, ни Петер не верят в пророчество Аронсона, – сказал Синдре вместо этого. – Что думают по этому поводу другие, уже не столь важно. Большинство держится мнения семьи Скуг.
Анна кивнула.
– Но ты ведь веришь? – спросила она. – Ты тоже считаешь, что Микаэла удостоится милости уйти раньше нас?
Анна затаила дыхание и широко раскрыла глаза, готовая ловить каждое его слово. Именно такой она больше всего нравилась Синдре.
– Я верю, что ты и я сможем защитить Фирцу от сатаны, – ответил он. – Я верю, что в этом наш долг и наше предназначение. И все, что мы сделаем ради этого, будет правильно.
Анна подняла глаза на картину над кроватью, но, похоже, не видела ее. Она была в своих мыслях. Синдре зевнул:
– Думаю, нам предстоит спокойная ночь.
– Я все решила, – сказала Анна. – Я разведусь с ним.
На этот раз пасторы собрались в доме семьи Альме, что само по себе было удивительно. Обычно Лукаса Альме не приглашали на такие встречи. Зато его жена Беттан приходилась родной сестрой Петеру Скугу, и это, равно как и то, что дом Альме тоже стоял на холме Гренстакюллен, стало причиной столь странного выбора.
Руководство Филадельфийской общины Кнутбю расположилось на просиженном диване в телевизионной комнате, в которой раньше находился гараж. Бетонные стены до сих пор не были оштукатурены, а пол покрывал палас, пролежавший здесь верные двадцать лет.
Вазочка с печеньем уже опустела, а Синдре как был, так и остался голоден. Он не хотел просить еще печенья и подумал о пакете чипсов, который откроет, как только доберется до дома.
Все, кроме Эвы, были на месте. Пасторы углубились в дискуссию, какого наказания заслуживает некто Хассе Ниман, посмевший поставить под сомнение репутацию самого Пера Флудквиста. Синдре не имел ни малейшего представления ни об этом Хассе, ни о том, каким образом тот пытался умалить авторитет Пера. Если что сейчас и занимало его мысли, то совсем другое.
Разговор крутился вокруг наказания, коллеги-пасторы особенно любили смаковать подобные темы.
Синдре помнил, как удивился, когда несколько лет тому назад впервые оказался в их обществе. К тому времени он успел несколько раз встретиться с Эвой, которая обещала ему место пастора в общине Кнутбю в Уппланде. Синдре льстило это предложение, ведь на тот момент ему было всего двадцать три года. При этом он считал себя вполне заслуживающим занять этот пост.
Он был готов. Но на первой пасторской встрече в Филадельфийской общине буквально онемел от изумления. Много недель спустя до Синдре дошли слухи, что будущие коллеги спрашивали Эву, что она нашла в этом молчаливом вермландце. За все совещание он так и не произнес ни слова, до такой степени поразил Синдре тон дискуссии. Он ведь успел поработать в нескольких общинах в Вермланде и разъезжал по всей Швеции с проповедями и библейскими курсами. Но пасторы из Кнутбю говорили совсем не о том, о чем Синдре привык слышать на подобных встречах. О чем именно, он понял далеко не сразу.
Среди них не было теологов. Гитаристы и автомеханики, санитары и резчики по дереву – все они в мгновенье ока превратились в пасторов по совместительству одним взмахом волшебной палочки Эвы Скуг. Почти все, как и он, были новичками в этом деле. Поэтому профессиональная доверительность, которая могла бы резко снизить накал страстей, отсутствовала напрочь. Любая дискуссия выливалась в жаркий обмен взаимоисключающими мнениями.
Все эти новообращенные пасторы, подпавшие, как и Синдре, под обаяние Эвы и заразившиеся от нее энтузиазмом, не имели никакого теоретического аппарата для обсуждения библейских текстов. С появлением Синдре ситуация несколько исправилась. Сам он быстро научился обращать невежество коллег в свою пользу.
Сейчас, переводя взгляд с одного пастора на другого, Синдре думал о том, как любил смущать их своей эрудицией. Как отсылал к переводам с иврита, о которых они не слышали, и потом весь сиял от осознания собственной учености. Если бы не Синдре, разве могли бы они обсуждать сейчас возможные последствия проступка этого Хассе Нимана? На Синдре они смотрели как на Дельфийского оракула, и Эва это одобряла. Он мог ответить на любой вопрос, поэтому довольно быстро из новопереселенца стал лидером местной общины.
Синдре видел, как шевелились их губы, ловил взгляды, обращенные в его сторону, но ничего не слышал. До сих пор ему нравилось, когда они его о чем-нибудь спрашивали. Почему же сегодня вдруг стало так тоскливо? Пасторы были все те же водители «Скорой помощи» и резчики по дереву, только наделенные уверенностью, которую дает умение выражать свои мысли. Но для Синдре все это не представляло больше никакого интереса.
С некоторых пор церковная жизнь утомляла его. Синдре был все так же ловок в комментировании Библии, с ходу делал ссылки на стихи Ветхого и Нового Заветов и понимал текст Иоаннова Откровения во всей его несказанной глубине.