Йонас Бонниер – День гнева (страница 22)
Чаще всего она удостаивалась откровений от Иисуса, и реакция на них была самой бурной, в том числе и внутри общины – от преувеличенной благоговейности до подозрительности. Последняя, можно сказать, вошла в традицию в пятидесятническом движении, где ложные, во всяком случае, сомнительные пророки были обычным явлением, а потому пасторы считали своим долгом проверять прорицания на истинность на собраниях общины.
Разумеется, откровений Фирцы это не касалось. Тем неожиданней прозвучал для Эвы на этот раз ответ Микаэлы. Всякий раз, когда Эва, будь то действием или словом, напоминала о том, кто она есть, Микаэла пугалась и замолкала, опуская глаза. Не из благоговения или сомнения, из чистого страха.
– Когда Господь забрал к себе Кристину, – продолжала Эва, – мне был знак. Синдре избран, в этом не может быть сомнений. Все мы избранники, и это наш крест. Испытания будут тяжелее, чем можно себе представить. Потому что, если Господь увидел нас, то и сатана направит взор в ту же сторону.
Микаэла оставалась спокойной и не решалась ответить. На собраниях общины она сидела как мышь, не то что дома. Из стеснения, как полагала Эва, а не из строптивости или недостатка веры.
– Синдре нужна женщина, готовая за него бороться, – сказала Эва. – Демоны атакуют его – головные боли, спина, диабет…
– Он диабетик? – удивилась Микаэла.
Эва кивнула:
– С тех пор, как обвенчал нас с Христом, и это не может быть случайностью. Разумеется, мы молимся за него, я за этим слежу. Но мы должны и сами позаботиться о его здоровье.
– Бедняга, – вырвалось у Микаэлы.
– И вот сегодня ночью, – продолжала Эва, – во сне, который послал мне Господь, я видела тебя рядом с Синдре.
Микаэла остановилась. Это произошло так неожиданно, что Эва не сразу заметила и некоторое время продолжала идти.
– Меня? – шепотом повторила Микаэла.
– Ты предназначена ему в жены, – быстро подтвердила Эва, – и да сбудется предначертанное.
Она ожидала чего угодно – озлобленности, насмешки, но ответ Микаэлы обескуражил Эву, буквально лишив дара речи.
– Я люблю Синдре, – прошептала девушка, опустив глаза в мокрый асфальт дороги.
– Главной женщиной в жизни Синдре Форсмана была и остается Фирца, – строго напомнила Эва, предупреждая возможные недоразумения. – Фирца – женщина номер один, потому что миссия Синдре Форсмана в том и состоит, чтобы привести ее к небесному супругу.
Микаэла кивнула.
– Но Синдре нужна спутница в земной жизни, – пояснила Эва. – Женщина для дома, для постели…
Микаэла снова кивнула.
– И эта женщина ты.
– А как же Андерс? – осмелилась наконец спросить девушка. – Я думала…
– Я поговорю с Андерсом, – успокоила ее Эва. – Он поймет.
Микаэла заглянула в глаза старшей сестре:
– И как быть с платьем?
– Каким платьем? – не поняла Эва.
– Свадебным.
– Но твоя свадьба не отменяется, – ответила Эва, взяв более легкий тон, – просто откладывается ненадолго. И года не пройдет, как ты будешь стоять под венцом. Вот тогда оно и пригодится, твое красивое подвенечное платье.
Петер Скуг хотел задать вопрос, но не знал, как его сформулировать. Дело было в высшей степени щекотливое, но и не менее для него важное. Действительно ли Синдре в декабре семь ночей подряд снилось, как Кристина возвращается к Господу? Кто-то говорил Петеру об этом, но подтвердить правдивость слухов мог только сам Синдре.
– Здорово, что и ты наконец с нами, – начал Петер. – Ты нужен нам.
Они шли на стадион, основательно утеплившись шарфами, шапками и куртками на меху. Светило солнце. Согласно календарю весна была на подходе, но мороз в воздухе все еще держался зимний.
Петер Скуг весь менялся рядом с Синдре Форсманом. Не то чтобы без Синдре он выглядел неуверенным и жалким, но рядом с коллегой-пастором и шаг становился уверенней, и сами собой расправлялись плечи. Появлялось ощущение себя как центра вселенной, незнакомое Петеру до появления в Кнутбю Синдре. Ведь в свои двадцать четыре года Петер Скуг ощущал себя старше многих, кто сейчас вместе с ним мысленно готовился к матчу.
– Решил вот присоединиться, – улыбнулся Синдре. – Ничто так не лечит душевные раны, как хорошая компания.
Они обсудили последнее пасторское совещание. После смерти жены Синдре взял короткий отпуск, но теперь вернулся к работе, и Петер подумывал подойти к интересующему его вопросу с этой стороны. Но по мере приближения к стадиону компания росла, и в короткой очереди к двери-вертушке надежды на конфиденциальность испарились окончательно.
Для футбольного клуба «Кнутбю» эта весна обещала быть жаркой. В истекшем году команде удалось переместиться из седьмого дивизиона в шестой, где уровень борьбы был совсем другой. Осенью победы одна за другой сыпались на их головы, и в очередях к кассам супермаркета «Иса» болельщики обсуждали разгромные двузначные счета на табло. Но постепенно темы разговоров сменились. Теперь люди думали о том, как внушить командный дух коллективу молодых игроков, проигравших пять матчей подряд. Потому что, хотя умные головы и не уставали разъяснять, что главное не результат, а участие, жителей поселка волновали только результаты.
Обычно на домашние матчи приходило не более полусотни болельщиков, но сегодня случай был особый, и занятых мест оказалось почти вдвое больше. Матча с командой из Шептюны ждали давно. Игра шла за нижние места в турнирной таблице, и накал страстей ожидался нешуточный. В случае поражения «Кнутбю» предстоящий футбольный сезон обещал быть долгим.
Петер Скуг знал всех или почти всех как на поле, так и вокруг него. Он раздавал приветствия направо и налево, но поскольку шел рядом с Синдре, многие предпочитали держаться от него на расстоянии. Общественная жизнь в Кнутбю состояла как бы из двух блоков, разделенных непроницаемой чертой. Активисты церковной общины избегали общения со спортсменами и болельщиками и наоборот. Петер Скуг являл собой исключение, чувствуя себя одинаково комфортно в том и другом кругу.
– Но я ничего в этом не понимаю, – кокетливо улыбался Синдре. – Эта игра всегда была для меня слишком сложной.
– Могу тебя просветить, – рассмеялся Петер. – Видишь те белые столбы с сеткой у себя за спиной? Наша цель – хотя бы раз загнать туда мяч.
– Спасибо, – кивнул Синдре. – Думаю, это будет незабываемый опыт.
Петер снова рассмеялся. Игроки натягивали на лбы шапки и потирали руки. Многие так и остались в варежках, когда судья на десять минут раньше положенного дал сигнальный свисток.
Публика к тому времени успела замерзнуть, и первые сорок пять минут вылились в сплошное мучение. Зато не было недостатка в аплодисментах, которые стали для болельщиков едва ли не единственным способом хоть как-то согреться. На качество игры это более-менее заметного влияния не оказало. Бестолковые длинные мячи, фолы и отвратительные подножки то и дело портили общую картину. В перерыве на табло стояло 0:0, и очередь за сосисками-гриль росла быстрее обычного.
– Как жена? – спросил кто-то Петера, когда они с Синдре, каждый со своей сосиской, устраивались на скамье.
Петер помахал рукой, демонстрируя голливудскую улыбку.
«Тоже мне звезда», – подумал Синдре.
Но таков Петер Скуг. Ему было шестнадцать, когда Эва переехала в Кнутбю из Уппсалы, где ее, так или иначе, отстранили от церковной деятельности. Оба Скуга, отец и сын, сразу влюбились в красивую, харизматичную пасторшу, вскоре ставшую лидером местной Филадельфийской общины.
Эва предпочла Петера, и уже год спустя весь Кнутбю знал, что они спят друг с другом. Петеру удалось воплотить в жизнь исконную мальчишескую мечту – быть соблазненным зрелой женщиной. Это создало ему качественно новый статус среди сверстников, как если бы он купил «БМВ» или прыгнул в высоту больше чем на два метра. Но он был Петер Скуг, который делил постель с самым желанным пастором в мире. Это ли не причина для зависти?
Вторую половину игры Синдре провел в беспрерывных разговорах по мобильному, и ничто на свете не могло отвлечь его от этого занятия. Матч закончился со счетом «один-один», то есть вопрос о худшей команде в турнирной таблице откладывался до следующей встречи.
Потом они пошли домой и неожиданно оказались с Синдре одни на проселочном шоссе. Петер понял, что час настал.
Как и все в Кнутбю, он любил Кристину Форсман, но быстро заметил ее равнодушие к библейским штудиям мужа, равно как и к жизни общины в целом. Кристина дистанцировалась от церкви, и при желании это можно было истолковать как недостаток веры. «Она не имеет Иисуса в сердце», – именно так и говорили люди.
Но разве в Иисусе было дело? Синдре рассказывал, что Кристина не утонула. Причиной смерти стал пролом черепа в результате удара головой о смеситель, разве не странно?
– Как ты справляешься? – спросил Петер. – Ну… я имею в виду с детьми и вообще…
Синдре потребовалось несколько секунд, чтобы уяснить суть вопроса, потом его лицо посерьезнело.
– Помаленьку, – ответил он. – В сущности, смерть означает освобождение, и мы не должны забывать об этом.
– Да, конечно, – кивнул Петер. – Но когда это случается так неожиданно…
Тут Синдре, по расчетам Петера, должен был заметить, что для него смерть Кристины не стала такой неожиданностью, как, наверное, кажется многим, и рассказать про вещие сны. Но он почему-то не стал этого делать, просто продолжал шагать вдоль шоссе.