Йон Линдквист – Икс. Место последнее (страница 87)
– Так вот ты какой, – Томми скорее сказал это сам себе, чем задал вопрос. Он понял, что перед ним не маска, а настоящее лицо Икса.
– Да, – ответил Икс высоким детским голосом. – Вот я какой.
2
Томми не знал, сколько проспал, который сейчас час. Какое-то время Икс сидел, уперевшись руками в колени, и смотрел на него. Затем приподнялся на стуле и сказал:
– Неудобный стул.
– Это табуретка.
– Неудобная табуретка.
– Хочешь, принесу стул?
– Нет. Я скоро ухожу.
Томми уже неизвестно в который раз пожалел, что рядом нет Хагге. Из-за контраста между внешностью ветерана войны в камере пыток и дружелюбным и искренним тоном Икса было невозможно вычислить его настроение и цели. С другой стороны, как раз от этой встречи Томми хотел уберечь Хагге и Аниту.
Значит, он хотя бы не собирается делать из Томми Сванте Форсберга. Может, он будет только
– Как тебя зовут?
– Не знаю. А это важно?
– Да нет. Просто обычно хочется знать имя собеседника.
– Наверное, у меня было имя. А потом его не стало.
– В кемпере?
– Да.
И вот они уже в темном сердце этой истории. В голосе у Икса не было сожаления, и Томми решил, что в жалости он не нуждается, поэтому спросил прямо:
– Что произошло? В кемпере?
– Они были злые. Очень злые. Было больно. Долго. И я сделал другое место. Чтобы туда уходить. Иногда.
– Ты его
– Не знаю. Было нечего делать. Было больно. И я думал. Очень много. Пока оно не появилось на самом деле.
Икс встал с табуретки, и, сам того не желая, Томми вжался в спинку кресла. Икс на него даже не взглянул, а встал у окна и посмотрел на улицу. В проникающем оттуда свете проступил его профиль. В гостиной Томми стояло чудовище. Чудовище и ребенок.
– Они думали, ты мертв, – сказал Томми, не объясняя, кто такие
– Я почти умер. Не знаю. Может, и правда умер. Потом пришел Сигге. Он был добрый. И разрешил мне жить у него.
– В Брункебергском туннеле?
– Да. Тогда Сигге был там. Он заботился обо мне. И я делился с ним. У меня мало чего было. Поле. Песни. Это ему нравилось.
– Этот Сигге. Кто он?
Икс обернулся к Томми, теперь стоя против света, и сказал:
– Люди только так могут сказать.
– То есть?
– Его имя. Очень тяжело говорить. Людям. Я могу. Но я долго тренировался. Оно очень длинное и много чего означает.
Икс достал из кармана старый телефон «Нокия» и посмотрел на экран.
– Скоро надо идти.
Томми посмотрел на телефон, в голове закрутилась цепочка мыслей, но остановилась, когда Икс сделал шаг к нему.
– Зачем ты пришел?
– Хотел тебя увидеть. Ты видел меня. И все, что я делал.
– Хочешь сказать, я твой
– Не понимаю.
– Ты хотел, чтобы кто-то видел и понимал, что ты делаешь, а потом об этом рассказал?
Икс наклонил голову, посмотрел на потолок, и белки его глаз блеснули, словно фонарики в руинах.
– Может, немного, – ответил он. – Совсем немного. Ты должен был увидеть. И написать. Они были злые.
– Кто был злой?
Когда Икс снова посмотрел на телефон, Томми разглядел цифры за диагональной трещиной на экране: 19:55. Икс убрал телефон в карман и сказал:
– Я ухожу. Закрой глаза.
– Ты меня убьешь?
– Нет. Зачем? Ты не злой. Не знаю, добрый ли ты. Но не злой. Закрой глаза.
– Подожди. Последний вопрос. Петер Химмельстранд. Что с ним случилось?
– Я хотел его убить. Потому что он придумал песни. Но он был добрый. Поэтому я разрешил ему пойти со мной.
– Что ты имеешь в виду…
Икс провел сверху вниз похожей на когтистую лапу рукой, которую Томми узнал по фотографиям, и сказал:
– Закрой глаза!
Подчинившись внутренней силе, которая, по ощущениям, исходила из него самого, его веки опустились. Послышался шорох или что-то похожее на краткие помехи в радиоэфире. Томми с усилием открыл глаза и увидел сеть падающих тонких нитей, сияющих над табуреткой, на которой только что сидел Икс. Они упали на голову и тело Томми и опутали его черной паутиной.
Линус
Линус проверил время на телефоне. 19:55. Ни он, ни Матти не были одеты по погоде, только в худи из толстой ткани, а оно не особо защищало от ветра, который гулял в поле и ударялся о разрисованные стены Зигзала. Убрав руки в карманы, они прыгали на месте.
Раньше этим вечером Линус сделал уборку в квартире Кассандры и нашел пакетик с пятнадцатью украденными граммами. Пятнадцать из двадцати. Неудивительно, что клиенты так отреагировали. Линус рассказал Матти, что фасовкой занималась Кассандра и ее так накрыло от стыда за содеянное, что она покончила с собой. Рассказал о записке, что это ее выбор, что мир сплошное дерьмо и так далее.
Казалось, Матти по барабану, и это, мягко говоря, разозлило Линуса. Ведь Матти, сам того не зная, толкал плохой товар, и Линус взял на себя ответственность, чтобы разрешить ситуацию максимально гадким способом. Глядя на безразличную рожу Матти, Линусу захотелось дать товарищу по «медвежьему братству» в табло.
Он хотя бы явился через пять минут после того, как Линус отправил ему лишь одно слово: «Зигзал». В Сарае все до одного знали это здание, которое все еще украшали несколько нацистских рисунков, появившихся после того, как смыли главный экспонат.
Дверь в подсобку была открыта, и вместе они расчистили место среди хлама и решили временно спрятать товар в покрывшегося плесенью гимнастического коня, который стоял в углу, похожий на полудохлого пони. Потом надо будет раздать товар новым фасовщикам.
Линус снова посмотрел на часы. 19:57.
– Стремно? – спросил Матти.
– Не, – ответил Линус. – Я прямо как ты, мне просто на все насрать.
– Ты это о чем? Я же здесь, разве нет?
– Конечно, но ты весь в своих мыслях. Тут, типа, самое крупное дело в истории, а ты только… даже не знаю.