Йон Линдквист – Движение. Место второе (страница 38)
– Это Йон.
– Подожди.
На заднем плане слышалась музыка и голоса, все мужские. Я разобрал слова: «Мужчины в кепках, как…» У телефона наверняка был длинный провод, потому что звуки начали удаляться. Закрылась дверь, и голоса стали почти неслышны. Томас перешел сразу к делу.
– Ты получишь еще четыре тысячи.
– Почему так мало?
– Не те обстоятельства.
Я чувствовал, что обсуждать это дальше бессмысленно, поэтому вместо этого спросил о том, что на самом деле было причиной моего звонка.
– У тебя еще что-нибудь намечается?
Томас рассмеялся:
– Тебя прямо так и тянет, что ли?
– Очень тянет.
– Ну, ты сам захотел. Конечно. Завтра может получиться. У тебя есть карманный фонарик?
– Могу достать.
– Достань. Я приду к девяти.
Желание чесаться отступило. Со вздохом я достал реквизит и без особой заинтересованности порепетировал пару часов. Было немного за восемь, когда послышался сухой хруст. С розового куста упал последний лист. Не было ничего удивительного, что через полчаса позвонила София.
Она хотела узнать, что со мной произошло, а именно об этом я и не мог рассказывать. Ее голос застал меня в каком-то таком далеком пространстве, что я не мог даже сказать, сон это или явь. Не мог вспомнить, как она выглядела, ни малейшей детали. Только когда вспомнил, что она напоминала Анну Линд, я сопоставил лицо с голосом в трубке, но это лицо было лицом самой Анны Линд.
– Это не имеет смысла, – сказал я. – Я тебя не помню.
– Что ты этим хочешь сказать, ведь прошла всего неделя…
– Именно это и хочу сказать. Я тебя не помню. Я не знаю, кто ты.
На пару секунд София замолчала. Когда снова заговорила, сдерживая слезы, произнесла:
– Ты забыл свои нарды.
У меня было смутное воспоминание о настольных играх, о том, как я сидел и играл с Анной Линд в настольные игры, но ко мне это не имело никакого отношения, поэтому я сказал:
– Оставь их тогда себе.
Теперь в трубке послышалось всхлипывание.
– Йон, что с тобой произошло?
Мне не понравилось, что она произнесла мое имя в этом ключе. Неуверенно, обращаясь с мольбой к той версии меня, которой уже не существовало.
Я сказал:
– Не звони мне больше, – и положил трубку.
Сидел, положив руки на колени, и заметил, что улыбаюсь.
Считала ли София теперь меня монстром?
Когда я на следующий день посмотрел на то, что написал в блокноте, то несколько испугался. После того как написал несколько раз первое предложение, я исписал четыре страницы версиями того же предложения, переставляя слова.
Да, я смотрел «Сияние» и знал, на что это указывает.
Что испугало меня в тот раз, так это количество времени, которое я потратил на нечто, что на следующий день казалось бессмысленным. Можно было только предположить, что минувшим вечером у меня что-то помутилось в голове.
Слишком много я сидел дома и бесконечно обдумывал одно и то же. Я решил провести день вне дома. Подальше от двора, подальше от дома. Оживился, когда как следует оделся для прогулки. Надел варежки, шапку, шарф и свое шикарное пальто.
Я гулял много часов, и здесь было бы уместно описание столицы в зимнем облачении, но я никогда не стану бытописателем Стокгольма. Мне не настолько интересны здания, освещение и атмосфера. Редко обращаю на них внимание.
На льду перед Городской ратушей сидел человек и удил рыбу, а с моста Санкт-Эриксбрун я увидел человека на коньках, который скользил в сторону дворца Карлберг. Дети перед дворцом лепили снеговика и, как бы это ни показалось забавным, напялили на него корону.
В районе Слюссен я постоял и поглазел на женщину с собакой. И женщина, и собака не двигаясь смотрели на подъемник Катаринахиссен. На улице Гётгатан я заметил полицейского – он изысканно, даже почти
Люди и их мелькающая как в калейдоскопе непостижимость на фоне безмолвного города. Я шел, держа руки в просторный карманах пальто, смотрел на людей и не старался понять, что у них на уме и почему.
Я монстр. Мне не нужно понимать.
Я шел, я был монстром и одновременно таким же, как все, и именно в этот момент это было самое подходящее чувство. Мой зуд лежал и выжидал, но я ему не поддавался. Поужинал в ресторане «Пицца Хат» на улице Кларабергсвэген. Совершенно обычный день как прелюдия к совершенно необычному вечеру. Я завершил его кражей налобного фонарика в спортивном отделе универмага «Оленс».
Когда Томас постучал в мою дверь без нескольких минут девять, я уже был одет. Бежевое новое пальто не подходило для темных делишек, но старое я выбросил, поэтому натянул на себя два свитера: верхний был зеленым как мох, и у меня была шапка того же цвета.
Первым, что сказал Томас, когда зашел и увидел меня, естественно, было:
– Привет, жаба парагвайская.
– Заткнись.
– Что ты сказал?
– Сказал, заткнись.
Томас посмотрел в пол, как будто взвешивая, следует ли ему меня послушаться или сказать что-нибудь покруче. Вместо этого он шагнул вперед и так сильно толкнул меня обеими руками в грудь, что я опрокинулся назад и упал на розовый куст. В спину через свитер впились засохшие шипы, и от боли у меня выступили слезы.
Куст опрокинулся, и пара веток прицепилась к спине там, где я лежал на полу.
– Мы такой
– Это ведь ты…
– Нет, это не я. Это ты не понимаешь. И думаешь, что ты что-то из себя представляешь. Мы можем на этом сойтись?
Я засунул правую руку под спину, чтобы вытащить шипы из петель свитера, и отрезал:
– Нет.
– Что нет?