Йон Линдквист – Движение. Место второе (страница 36)

Когда я поднимался по мраморной лестнице в роскошном новом пальто, я в первый раз почувствовал, что у меня есть право там находиться. Не какой-то зачуханный житель подземелья, закутанный в потертый мех, а хорошо одетый деловой молодой мужчина. Я позвонил в дверь Ларса и, пока он шел к двери, попытался принять такую позу, которая бы соответствовала пальто. Ларс не заметил моего преображения, но, когда я сказал, что у меня для него кое-что есть, он, немного посомневавшись, пригласил меня войти.

В квартире было хорошо убрано, нигде не было ни единого пятнышка. Коврики выглядели свежепостиранными, и все, что могло блестеть, блестело. Кухонный стол с мойкой, который я заметил еще из прихожей, был таким стерильным, что на нем можно было проводить хирургические операции.

Ларс выглядел измученным. Я снял пальто и повесил его на крючок. Несмотря на чистоту, прихожая была захламлена. На крючках висело много одежды, а полка для обуви была набита битком.

В основном это была женская и детская одежда и обувь, так что несложно было сделать определенные выводы. Когда я повесил пальто поверх маленькой джинсовой курточки, то нарушил этот тщательно продуманный музейный порядок. Стянул с себя ботинки и поставил их рядом с зимними сапогами с загнутыми вверх носками, напоминающими традиционные саамские сапоги. Затем я последовал за Ларсом на кухню.

Окно в кухне выходило на запад, так что здесь не было брезента и ничто не мешало солнечным лучам проникать в жилище. Из-за этого металлические и лакированные поверхности сияли так, что пришлось зажмуриться, когда я сел на стул, который придвинул мне Ларс.

Я оттопырил нагрудный карман на рубашке, достал кольцо и протянул его Ларсу. Глаза его расширились, и он прочел надпись на внутренней стороне.

– Как оно к тебе попало?

– Его дал мне Томас. Сказал, чтобы я отдал его тебе.

Ларс принялся внимательно разглядывать кольцо, которое он крутил и вертел в руках. Мой взгляд упал на номер газеты «Дагенс нюхетер», который лежал на столе и выглядел необычно. В заголовке упоминался Уотергейтский скандал, и я ничего не понял, пока не увидел дату: 18 апреля 1973 года.

С торжеством собственника, достойным Голлума, Ларс надел кольцо на безымянный палец левой руки, а я спросил его:

– Что это за кольцо?

Охрипшим голосом Ларс ответил:

– Обручальное кольцо моего дедушки по отцовской линии. А у Марианны было кольцо ее бабушки по материнской линии. Мы хотели, чтобы время… – Он начал всхлипывать и не смог договорить из-за рыданий, и слезы снова беззвучно потекли по его щекам, когда он смотрел на свою руку, украшенную кольцом. Мне стало нехорошо, и я спросил, где у него туалет.

Ларс показал в сторону прихожей, и я встал со стула. По дороге в туалет я прошел комнату, дверь в которую была открыта, и заглянул туда.

На стенах висели плакаты с Чипом и Дейлом, Балу и Маугли, и, что было несколько неожиданно, там также висел большой портрет Повела Рамеля[25] в яркой кепке. На полу стояли собранные или полусобранные конструкции из лего, с потолка на лесках свисали пластмассовые авиамодели. Детская комната, комната мальчика, Томаса – даже здесь все сохранялось, как в музее.

Но что-то не сходилось. Мама Томаса умерла, когда ему было одиннадцать лет, и после этого он по-прежнему жил с отцом, пока тот не возненавидел жизнь и все не разбилось вдребезги. Но комната, которую я видел, не была комнатой подростка. Даже не комнатой одиннадцатилетнего мальчика. Если бы меня спросили, я бы сказал, что это комната восьмилетнего ребенка.

Ларс не сохранял – он воспроизводил.

Я пошел в туалет, и, уже понимая, что происходит, узнал там коврик с узором из ромбиков, который у меня тоже был в детстве. Дизайн тюбика зубной пасты «Пепсодент», который лежал на раковине, отличался от современного. Я спустил воду в унитазе и вернулся к Ларсу – он так и сидел за кухонным столом, поглощенный разглядыванием собственной руки.

– Когда у Томаса день рождения? – спросил я.

– Восемнадцатого апреля.

Ларс посмотрел на меня таким взглядом, в котором читалось: он понял, что я понял. Я махнул головой в сторону газеты на столе и спросил:

– И давно это с тобой?

– Пару месяцев.

Предположительно, именно столько Ларс общался с тем, что было в прачечной. Параллельно с тем, как он возвращался там к лучшим минутам своей жизни, он также пытался воссоздать декорации этих минут в обычном мире.

– Какой в этом смысл? – спросил я.

Взгляд Ларса снова затуманился легкой дымкой безумия, и он ответил:

– Я почти там.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, что я имею в виду.

Он явно не планировал делиться со мной этим знанием и вместо этого снова начал рассматривать кольцо. Не без раздражения я сказал Ларсу:

– Томас о тебе беспокоится.

Не поднимая глаз, Ларс сказал:

– Думаю, тебе пора идти. Спасибо, что принес кольцо.

Позднее тем же вечером я глубже постиг значение начинания Ларса, но прежде, чем рассказать об этом, я должен поведать кое-что о фокусах.

Я ведь должен был выступать на новогоднем вечере. Покупка пальто истощила мои ресурсы, и я не мог быть уверен, что Томас отдаст мне остаток денег, так что нельзя было пренебрегать этими полутора тысячами за выступление.

Когда вернулся от Ларса, вытащил реквизит, чтобы репетировать. Я не выступал на корпоративах уже очень давно, к тому же восьмиминутных номеров, которых хватало на улице, здесь явно было недостаточно. Мне нужно было как минимум пятнадцать минут и желательно что-то подходящее конкретному заказчику.

«Онгпаннефёренинген», «Общество паровых котлов», что это за хрень такая? Я сглупил и не спросил об этом их сотрудника, который звонил мне и пригласил выступить. Сделал вид, что в курсе. Предположил, что паровыми котлами они вряд ли торгуют, но что они тогда делают? Это общество типа масонов? Преданные поклонники паровых котлов? Я решил плюнуть на специализацию предприятия и сконцентрироваться на концепции Нового года. Выступление, которое опирается на то, что что-то старое исчезает и волшебным образом заменяется чем-то новым. Что-то о времени.

Мы хотели чтобы время…

Какое слово не договорил Томас? Остановилось? Растянулось? Какого волшебства он искал? Воспроизведя мгновение, привлечь это мгновение к себе, как охотник, который использует приманку…

Сосредоточиться.

Китайские кольца? Года, которые нанизываются на года. Может быть. Только это чертовски грустный трюк.

Всегда прокатывала сигарета в пиджаке, особенно если попросишь участвовать начальника. Что-нибудь типа того, что в 1986 году у предприятия так хорошо будут идти дела, что начальник купит себе новый костюм, поэтому ничего страшного, если мы сожжем старый. Если это вообще предприятие.

Я испробовал разные варианты, менял подачу. Этот момент мне всегда больше всего нравится: работать творчески и наряжать старые трюки в новые одежды. Однако по прошествии часов я все больше стал замечать, что, во-первых, мысли блуждают где-то далеко, а во-вторых, я так устал, что сижу за письменным столом и зеваю.

На лугу я вкусил того, как ощущается настоящее волшебство: я заставлял предметы исчезать, превращаться во что-то, парить, я управлял скрытыми механизмами реальности. Поэтому все эти «ой-ой, пиджак дымится, но опля! Дырки нету!» казались безыскусными и пресными. Но я взял себя в руки. Я не мог позволить себе жить только в те мгновения, когда был на лугу, так же как невозможно выстроить отношения только на тех кратких моментах, когда партнеры занимаются любовью.

Но мне хотелось на луг, мне не хватало оргазма от ощущения себя в теле монстра.

Не знаю, как произошло то, что случилось потом. Может быть, из-за этого общения я стал более восприимчив или это совпало с мыслями о луге.

Издалека донесся вой обгоревшего бегущего человека. Я приподнял жалюзи и выглянул во двор. В прачечной горел свет, и я знал: тот, кто воет, сейчас там. Придвинул письменный стол к окну и стал ждать. Вой волнообразно нарастал и стихал и через десять минут совсем прекратился. По полу прачечной промелькнула тень, прежде чем погас свет и открылась дверь.

Во двор с бутылкой в руке вышел человек, и я его узнал. Это был тот человек, который собирал мертвых птиц, но теперь он изменился. Обвисший живот и пухлые щеки исчезли, и он выглядел почти изможденным. Одежда на нем висела, потому что подбиралась для его предыдущего тела.

Я предположил, что он собирается пить из горлышка и что это алкоголизм изменил его внешность. Поэтому было трудно понять, почему он раскопал снег ногой и вылил на землю содержимое бутылки.

Оглядев фасады домов, мужчина присел на корточки и вытащил коробок спичек. Чиркнул спичкой по коробку, и от загоревшейся спички на его щеках заплясали рваные тени. Я сполз с кресла и встал на колени, прижав нос к оконному стеклу, чтобы видеть, что он сделает.

Плечи мужчины опустились, и было похоже, что он вздохнул. Затем он опустил спичку в разлитую жидкость. Взметнулись языки пламени и нарисовали на снегу желтый круг. В бутылке, скорее всего, был не алкоголь, а бензин. Лицо мужчины исказилось от боли, приоткрытый рот выглядел как черный эллипс, но он молчал.

Когда я опустил взгляд ниже, я увидел, что он засунул обе руки в огонь и держит их там. Хотя нас разделяло оконное стекло, я должен был услышать его крик. Но он не кричал. Только терпел боль с безмолвной гримасой. Пламя лизало ему кожу, и я мог уловить запах тлеющих волос и горящей плоти. На самом деле, конечно, я не мог этого уловить, но его беззвучный крик настолько на меня подействовал, что я все равно это чувствовал и рефлекторно сжал свои собственные ладони, чтобы защититься.