Йенс Якобсен – Фру Мария Груббе (страница 5)
Девочка из липовой аллеи спрыгнула по ступеням в накаленный солнцем сад и побежала, пригнув голову, как перебегают в дождь через двор. Она направила бег к треугольнику из темных тисовых деревьев, проскользнула за ними и вошла в огромную беседку, сохранившуюся еще от времен Белоу. Широкий хоровод заплели они из вязов, так высоко, как только могли дотянуться ветви, а круглое отверстие посредине загородили досками и жердинами для гороха. Вьющиеся розы и фряжская жимолость вовсю разрослись среди вязовой листвы и стали плотной стеной, но на одной стороне они не прижились, хмель же, который насадили вслед за ними, покалечил сучья вязов, а сам был не в силах закрыть отверстие.
«В покое, где красные пурпурные ковры и позлащенный альков, лежит у маркграфовых ног Гризельда, но он отталкивает ее. Вот только что выволок он ее из теплых пуховиков, а теперь открывает сводчатую дверцу, и студеным воздухом обдает бедную Гризельду. Лежит она на полу и плачет, а между холодным ветром ночным и теплым белым телом ее нет ничего, кроме тонкого-претонкого полотна. А маркграф выгоняет ее и замыкает дверь на засов. И прижимается она голым плечом к холодной гладкой двери, и всхлипывает, и слышит, как он мягко ступает по коврам. А сквозь замочную скважину проходит свет от благовонной свечи и, круглый, как крохотное солнышко, падает ей на голую грудь. И уходит она, крадучись, спускается по темной мраморной лестнице. И все тихо, ей только и слышно, как постукивают босые ноги ее по обледенелым каменным ступеням. И вот она выходит на улицу… Снег… нет, дождь, ливень, льет как из ведра! Тяжелая студеная вода плещет ей на плечи. Полотно прилипает к телу плотно, а вода так и струится по голым ногам, и ступают холеные ножки по вязкой холодной грязи, которая так и расползается, хлюпая, под подошвами. А ветер… Кусты цепляются и рвут ей платье в клочья… Да нет же! Ведь на ней нету платья… Как разорвало мне коричневую юбку… В Фаструнской роще, поди, уже и орехи поспели, те самые, какие на Виборгском рынке были… А прошли ли зубы у Анэ, бог весть! Нет, не то! Бронгильда! Ярый конь скачет во весь опор… Бронгильда и Гриммильда… Королева Гриммильда машет рукой мужчинам, поворачивается и уходит. И они волокут королеву Бронгильду, и приземистый черномазый мужик с тяжелыми длиннущими ручищами, ни дать ни взять Бертель с заставы, хватает Бронгильду за пояс и срывает его, стягивает с нее и платье и исподницу, черными лапами сдирает золотые запястья с белых пухлых рук, а высокий, полуголый, загорелый, лохматый детина волосатой рукой обнимает ее и, топая ножищами, сбивает ей с ног сандалии, а Бертель наматывает ее длинные черные кудри себе на руку и волочет королеву, а она следует за ним, подаваясь всем телом вперед, а высокий кладет ей потные ладони на голую спину и так и толкает, так и толкает ее к черному фыркающему жеребцу… И швыряют они ее в придорожную серую пыль и привязывают ей за щиколотки длинный конский хвост…»
Тут опять набежали морщинки и долго не сходили; она покачала головой и казалась все удрученнее; наконец открыла глаза, приподнялась и огляделась устало и недовольно.
Мошки плясали у отверстия между побегами хмеля, из сада порывами доносило запах мяты и шалфея, а в промежутках пахло опять укропом и анисом. Хитрый желтенький дурашка — паучок побежал, щекоча, у нее по руке и заставил спрыгнуть со скамьи. Она пошла к выходу и потянулась за розой, висевшей среди зелени, но не смогла дотянуться. Тогда она вышла наружу и принялась рвать вьющиеся розы. Чем больше рвала, тем больше усердствовала и вскоре насобирала их полон подол. Унесла в беседку и села к столу. Одну за другой вынимала она их из подола и укладывала на плиту тесными рядами. И вскоре камень скрылся под бледно-розовой благовонной тяжестью.
Взяв последнюю розу, она разгладила складки на юбке, смахнула лепестки и зеленые листочки, зацепившиеся за шерстинки платья, и, положив руки на колени, неподвижно сидела, глядя на розовую кипень.
Эти цветные переливы, курчавившиеся в мерцающих пятнышках света и теней, от белого, чуть-чуть алеющего до ало-сизого, от влажно-розового, почти грузного до сиреневого, такого легкого, что он вот-вот пойдет расплываться в воздухе… Даже просто любой лепесток, закругленный, с нежной впадинкой, такой мягкий в тени, а на свету — в нем тысячи еле заметных искорок и блесток, и розовая цветочная кровь, собравшаяся у него в прожилках и рассеянная под кожицей… И еще тот густой пря-ный дух, бродячий аромат пурпурного нектара, который кипит в самой глуби цветка.
Проворно засучила она рукава и окунула руки в мягкую влажную розовую прохладу. Она терлась ими о розы, которые лепестками спархивали на землю. Потом вскочила, одним махом смела все со стола и вышла в сад, оправляя рукава. Щеки у нее разгорелись, торопливым шагом спустилась она по дорожкам и пошла, теперь уже не спеша, вдоль садовой ограды к проселочной дороге. Там, недалеко от въезда в усадьбу, опрокинулся воз с сеном. Несколько возов остановились сзади и не могли проехать. Старший работник лупил возчика коричневой полированной палкой, которая поблескивала на солнце.
Звуки ударов произвели на девочку ужасающее впечатление, она зажала уши и быстро пошла в усадьбу. Подвальная дверь в пивоварню была открыта; девочка шмыгнула внутрь и захлопнула за собой дверь.
Это была четырнадцатилетняя Мария Груббе, дочка господина Эрика Груббе, помещика в Тьеле.
Синее мерцание сумерек опочило над Тьеле. Выпала роса и положила конец возке сена. Дворовые девки доили в хлеву, мужики галдели и суетились в шорной и каретнике. Барщинные толпились кучками у ворот и ждали, пока им прозвонят ужинать.
У открытого окна стоял Эрик Груббе и смотрел на двор: медленно, одна за другой выходили из дверей конюшни избавившиеся от сбруи лошади и шли к колоде на водопой. Посреди двора, около межевого камня, стоял паренек в красной шапке и насаживал новые зубья на грабли, а подальше, в углу резвились две борзые, играя в ловилки между деревянной кобылой и громадным точилом.
Время тянулось, и все чаще и чаще подходили работники к дверям хлева, оглядывались и, посвистывая или напевая, шли обратно. Девка с полным ведром парного молока, пристукивая, просеменила по двору, и барщинные стали пробираться в ворота, как бы поторапливая прозвонить к ужину. На поварне все громче стучали и брякали ведрами, мисками и деревянными тарелками. Потом дважды рванули за колокол, и он вытряхнул из себя два недолгих ржавых раската, которые вскоре замерли среди цокота деревянных башмаков и кряхтенья дверей, скрипевших и стонавших на петлях. Тут двор опустел, и только две собаки наперебой лаяли в подворотню.
Эрик Груббе затворил окно, сел и задумался. Сидел он в зимней горнице. Жили в ней и зиму и лето, служила она им и светелкой и застольной, а в другие покои они почти и не заглядывали. Это была просторная комната в два окна, обшитая высокой, в человеческий рост панелью из мореного дуба; стены были выложены изразцами голландской работы, покрытыми глазурью, где по белому фону были намалеваны большие синие розы. Камин был облицован кирпичом, а перед отверстием стоял ларь, иначе сквозило бы, когда открывают двери. Полированный дубовый стол с двумя полукруглыми откидными крышками, свисавшими почти до полу, несколько стульев с высокими спинками и сиденьями из жесткой, стершейся до блеска кожи, да шкапчик зеленого цвета, висевший высоко на стене, — вот и все, что там было.
Сидит себе Эрик Груббе и сумерничает, а к нему входит его ключница Анэ Йенсова со свечой в одной руке и крынкой парного молока в другой. Крынку она ставит перед ним, а свечу перед собой, садится сама к столу и, не выпуская подсвечника, сидит и вертит его большой багровой рукой, на которой так и сверкают перстни с увесистыми камушками.
— Охти, горе! Ох, провалиться бы! — закряхтела она, усаживаясь.
— Ну, что еще? — спросил Эрик Груббе и посмотрел на нее.
— Небось и застопаешь, коли наорешься да так умаешься, что ни тебе охнуть ни вздохнуть.
— Нда! Пора горячая. Народ запасай тепла с лета, чтобы было чем в зиму погреться.
— Да! Толкуйте себе! На все конец да мера бывает. Не больно-то шибко раскатаешься, коли дышло в хлеву, а колесья во рву. А моя голова за всех одна. Девки в дому, как на подбор, бездельные. Про женихов судачить да сплетки по деревне разносить — то ихнее дело. А начнут работать — ничего путем не сделают. А работа не ждет, ее по горло. А кому забота? Опять же мне, истинный господь! Вульборг занедужила, а Буль со Стинкой, тетехи окаянные, копаются, аж пот прошибает, да проку мало. Мария-то могла бы маленько пособить, кабы вы потолковали ей, да ведь ей ни до чего касаться не велено.