Йенни Йегерфельд – Лежу на полу, вся в крови (страница 37)

Пока Сара была в ванной, я лежала на ее неприбранной кровати, пахнувшей потом и мускусом, и слушала шум воды, хлеставшей по плитке и по ее телу. Сара напевала что-то мягкое и лиричное.

Повязка на большом пальце промокла насквозь и стала просто неописуемо грязной. Я снова вспомнила про повторное обследование, которое мне удалось полностью вытеснить из сознания. Повязку нужно было сменить еще несколько дней назад. Не задумываясь толком над тем, что я делаю, я начала медленно, бесконечно медленно ее разматывать. В итоге у меня в руках оказалась длинная, почти метровая лента бинта, и я наконец получила возможность взглянуть на белую и рыхлую кожу под ней. Кончик большого пальца был темно-розового цвета, однако выглядел под швами неожиданно гладким. Швов получилось всего шесть, шесть маленьких черных стежков в ряд. Я сравнила свои большие пальцы — на левом не хватало где-то полсантиметра, как и сказала доктор Левин, однако странным образом то, что кончик левого был не круглым, а плоским, выглядело совершенно естественным. Что выглядело жутковато — так это черные нитки на мясисто-красной плоти. Я провела рукой над отрезанным ногтем, и почувствовала, как по телу пробежала оргазмоподобная дрожь — если убрать из оргазма всякое удовольствие. Я снова ощутила фантомную боль в отрезанной части, которой больше не было, вместо которой теперь был только воздух.

Сара вышла из ванной в желтом халате без пояса, на ходу вытирая волосы старым тонким полотенцем. Прежде чем я пришла в себя и опустила взгляд, я успела мельком разглядеть небольшую грудь с бледно-розовыми сосками и вьющиеся светло-рыжие волосы на лобке, и почувствовала, как мои щеки наливаются горячей краской.

— Можно я посмотрю? — спросила она, взяла мою руку в свою и внимательно прищурилась, чуть закинув голову, как будто ей нужны были очки. — Вроде ничего… правильно срослось и быстро заживает… Хочешь, я сниму швы?

— Их только в понедельник нужно снимать.

— Четверг, понедельник, big difference[31]. Но дело твое, конечно.

Она отпустила мою руку и уселась на стул.

— Ну, — сказала она, — хочешь поговорить?

— О чем? — довольно глупо спросила я, потому что она прекрасно понимала, что я знаю, что она знает, что у меня что-то случилось.

Она закатила глаза и попыталась сдуть со лба челку. Это ей не удалось, потому что волосы были мокрыми и слипшимися, к тому же челка была чересчур короткой, хотя и длиннее моей. Без косметики она выглядела совсем иначе. Голое, почти детское лицо, несмотря на тонкие морщинки вокруг рта. Глаза тоже не казались теперь такими хищно косыми.

— Sweetie[32], либо хочешь — либо нет. Мне-то все равно. Если хочешь, я тебя внимательнейшим образом выслушаю. Не хочешь, поговорим о чем-то другом, о насилии, там, или о погоде. Или о том, как подтирать старикам задницы, это, между прочим, совсем не так просто, как многие думают. Ты не представляешь, сколько на свете разных задниц. Так вот я о чем: решение за тобой. Но только не надо, пожалуйста, мне заливать, что ничего не случилось, потому что просто так, блин, люди не валяются в вонючей канаве в три часа дня. В куче свежих деревянных щепок. Ты же не какая-нибудь ханыга.

И я рассказала ей, что случилось.

Все, как на духу.

Полное отсутствие сентиментальности с ее стороны меня подкупило. Я поняла, что она не станет изображать ужас, закрывая рот руками и тараща глаза. Не станет меня жалеть и сюсюкать со мной.

Я лежала на ее кровати, глядя в потолок, откуда хлопьями, смахивающими на детские ладони, свисала растрескавшаяся побелка, и рассказывала о маме, о папе и о себе. Главным образом о себе. И если изредка я по привычке приукрашивала действительность, я тут же признавалась в том, что только что ее приукрасила, и объясняла, что сделала это для того, чтобы Сара не думала, будто мама странная, поскольку хотела, чтобы Сара ее поняла и испытала к ней симпатию.

Пару раз я поворачивалась к Саре и встречала ее взгляд, ее сузившиеся от сосредоточенности глаза. Несколько раз она вставала, чтобы взять сигареты или что-то надеть — крошечное розовое белье с бирюзовыми кружевами, пару темно-синих джинсов в обтяжку — вся одежда была ей мала на один или даже два размера, пуская складки по всему телу, хотя вообще-то она была тощей, как наркоманка. Наконец она подняла палец, и я замолчала, взяла паузу, просто дышала, пока она не вернулась, снова направив на меня все свое внимание, как тепловую пушку.

Это даже доставило бы мне удовольствие, если бы рассказывать было не так мучительно. Безраздельное внимание человека, которым я восхищаюсь.

Часы показывали сначала четыре, потом пять, потом шесть. В семь зазвонил мой телефон. Я поднялась, нашла его, взглянула на экран — конечно же, это был папа, обнаруживший, что меня нет дома. У меня не было сил отвечать. Что я могла сказать, что он мог сказать, что мы могли сказать друг другу? Я выключила звук и положила телефон обратно в сумку.

— Ну, как-то так, — сказала я, вдруг болезненно переживая из-за того, что отняла у нее столько времени, столько драгоценного внимания. Я снова села на постели, чувствуя жар во всем теле, даже одеяло, на котором я лежала, нагрелось.

— Это все? — спросила она. — Точно?

— Вроде да… или нет. Не знаю. Думаю, все, — сказала я, и это последнее, что я помню.

Видимо, я была настолько изнурена, что провалилась в сон.

Пятница, 20 апреля

Я спала, спала и спала. Я проспала двенадцать часов кряду, так что Сара успела уйти, отдежурить свою дополнительную смену и снова вернуться; проснулась я от того, что она хлопнула входной дверью и швырнула сумку на пол в коридоре.

— Oh Lord[33], — сказала она, — я как будто завела домашнее животное. Ленивого такого котенка. Ты что, все еще спишь?

— Ага, — вяло ответила я, осторожно приподнимаясь на локтях, и тут же быстро добавила: — То есть нет, конечно.

Голова была тяжелая, я подумала, что таким, наверное, бывает отходняк. Сара прошла в кухню, не разуваясь, стуча каблуками по деревянному полу, налила себе стакан воды и стоя осушила его. Я вдруг почувствовала, что мне смертельно нужно в туалет, вскочила с постели и бросилась к двери.

— У тебя опять телефон звонит, — крикнула Сара. — Ты возьмешь?

— А, да, хорошо, — сказала я и услышала, как она выбежала в коридор и принялась рыться в моей сумке. Через пару секунд она просунула телефон в дверь, которую я не успела закрыть.

Папа.

Телефон умолк именно в тот момент, когда оказался у меня в руках, — очень удачно, потому что я никак не могла решить, стоит ли отвечать на звонок. Включился экран, и я увидела двадцать один неотвеченный вызов. Из списка следовало, что восемнадцать было от папы, один от Энцо и два с неопределившегося номера.

О Господи.

На автоответчике было семь сообщений, все от папы, в которых он сначала с тревогой, а потом со злостью интересовался, куда я пропала. В последнем сообщении, которое он наговорил всего несколько минут назад, папа сказал, что заявил о моем исчезновении в полицию.

Я отправила ему виноватое СМС: «Не волнуйся, я скоро вернусь», — и он мгновенно перезвонил. Я сбросила звонок.

За дверью ванной послышался стук Сариных каблучков.

— Котик, ты там не заснула?

— Нет-нет, я выхожу.

Я оторвала кусок туалетной бумаги, та немедленно застряла между швами на большом пальце, и я поморщилась. Обезболивающее больше не действовало, боль не отступала.

Когда я вышла из ванной, Сара сидела на кухонном столе, все еще в верхней одежде, и явно собиралась что-то сказать, однако я ее опередила:

— Слушай, давай ты и правда снимешь швы, а? А то они цепляются за все подряд.

— Конечно, котик.

Она продезинфицировала маленькие плоскогубцы, которые совершенно явно предназначались для чего-то другого, может, для работы с проволокой, указала мне на место за столом, решительно взялась за мой палец и перекусила один за другим все швы. Нитки она вытаскивала ногтями или, в паре случаев, пинцетом — там, где они срослись с кожей.

Процедура вышла небезболезненной, так что я диковато похрюкивала на каждом шве. Покончив с этим, она собрала маленькие черные обрезки, выбросила их в цветочный горшок, закурила и сказала:

— Даже не знаю, что мне с тобой делать. Ну, в смысле, просто оставить тебя здесь я не могу, мне нужно спать сейчас, а вечером приезжает моя сестра из Бристоля, и… ну, в общем, это не очень удобно.

Она посмотрела на меня с сожалением — хотя не то чтобы очень сильным, — и прежде, чем осознание того, что меня отвергли, волной прошло по телу и заставило меня похолодеть, я успела подумать: «Сестра? Неужели есть еще одна такая же?» Потом я подумала: «А уж не врет ли она?» — и это подозрение въелось так глубоко, что никак не желало исчезать. Хотя какая, на самом деле, разница? Как бы там ни было, вывод один: я ей здесь не нужна. Никому я не нужна.

— Но я вот что подумала. Домой ты, похоже, не собираешься. Ты уж извини, но я никак не могла не заметить, что твой отец звонил тысячу раз. Прости, что я рылась у тебя в сумке, но твой телефон жужжал каждые пятнадцать минут. В общем, хочешь, я отведу тебя к Йенсу?

И я подумала: «Это еще кто такой?» — но поскольку все равно не знала, куда еще деваться, посмотрела ей в глаза и смело кивнула. Осторожно потрогала голый мягкий кончик большого пальца и погладила кожу со свежими следами черных швов.