Йенни Йегерфельд – Лежу на полу, вся в крови (страница 30)
На улице перед зданием гимназии было полным-полно учеников. Они были одеты так, как будто на улице настоящая жара, носились по заасфальтированному двору, как молодые козлята, дергая друг друга за косички, свитера, члены — ну или за что там еще можно подергать? Одна я мерзла. Пришлось поднять воротник куртки повыше. Блондинка с мертвыми выбеленными волосами и щедро смазанными блеском губами крикнула:
— Майя, ты вампир, что ли?
И другая ответила ей, хохоча:
— Она же зомби, не видишь разве!
И я, которой никогда не приходилось лезть за словом в карман, ничего не ответила, хотя и понимала, чтÓ они имеют в виду, поскольку мои гладкие черные волосы были зачесаны назад, на лбу красовалась дырка, а сама я была бледнее, чем трупы в английских готических романах. Просто смерть в штанах.
Вставив в уши
Я вышла из школьного двора и завернула за угол, направляясь к Фридхемсплан. Прошла по мосту Вэстербрун, думая о тех, кто спрыгнул с него в манящую блестящую воду. Еще больше, правда, я думала о тех, кто сумел удержаться от искушения, несмотря на тяжесть на сердце и легкость в ногах. О том, какого восхищения они заслуживают. О том, как они сильны.
Я прошла Хорнстулл, перешла мост Лильехольм, с его велосипедистами, с визгом проносящимися мимо, как мясные снаряды, и агрессивно гудящими машинами. Вспомнила надпись, которая долго украшала одну из крыш у моста:
ТЕБЕ ТОЖЕ ОДИНОКО?
Жирные белые прописные буквы на черном фоне. Теперь они исчезли, крыша была стерильно чиста.
Да, мне тоже одиноко, подумала я, мне так адски одиноко.
Я была как никогда близка к тому, чтобы отправиться прямиком в знаменитый салон татуировок
— Мне, пожалуйста, ассорти из членов и свастик!
На самом деле, конечно, никуда я не пошла. Да и на те двести крон, что лежали у меня в кошельке, я в лучшем случае могла бы разжиться контуром головки члена.
Не в любви ли корень всех мировых бед и страданий? Если бы человек никого не любил, ему было бы все равно.
Как бы мне хотелось заснуть — и проснуться равнодушной.
Только ближе к вечеру я снова начала оживать. По мере того, как сумерки сгущались и квартиру заполняла темнота, я чувствовала прилив новых сил, как самый настоящий вампир, не зря я на них похожа. Я вытащила из пакета футболку Вальтера и, не успев даже задуматься над тем, что делаю, занесла фломастер прямо над круглым кровавым пятном и написала:
Я УМЕЮ ВЕРБАЛИЗОВЫВАТЬ СВОЙ СТРАХ!
Затем я решительно взялась за челку и отрезала ее под корень. Не могу же я ходить, как старый нацист, в самом деле.
В двадцать минут седьмого, то есть за десять минут до обещанного папиного возвращения домой, я надела футболку Вальтера, выкинула отрезанные волосы в мусорное ведро и отправилась в школу.
Темные тени укрывали все углы художественной мастерской тонким серым одеялом, только у доски горела единственная слабая желтая лампа. Я не глядя протянула руку и нажала на вертикальный ряд из трех выключателей на стене. Люминесцентные лампы замигали и загорелись одна за другой. Сейчас я заметила, что они гудят, причем довольно громко, — днем я никогда не обращала на это внимания. Одна из ламп нервно мигала в течение нескольких секунд, прежде чем зажечься окончательно.
Ну вот, я вернулась туда, на место происшествия.
У меня в голове тут же пронеслось:
Меня передернуло. Хуже всего был звук, вернее, воспоминание о звуке. Звук, с которым металлические зубья вгрызались в плоть и пилили кость.
Большой палец болел просто безумно, как будто кто-то вбивал в него длинный ржавый гвоздь до самой кости. Я поднесла левую руку к сердцу и накрыла ее правой, словно пытаясь защитить.
Пройдя вдоль ряда рабочих столов, я остановилась у того, за которым занималась в прошлый раз. Вон там, на полу, у самой ножки стола — это разве не еле видные следы крови? Я наклонилась поближе, но нет, то, что я поначалу приняла за кровь, оказалось лишь тенью лампы. Уборщица, судя по всему, постаралась на славу. Сама не знаю почему, но меня это даже расстроило.
Я пошла дальше, в подсобку с инструментами. Моя полка стояла на полу, наполовину спрятавшись за двумя начатыми масляными портретами. Я подтащила ее поближе к себе, проскрежетав по шершавому каменному полу, и перевернула вверх ногами. Отсюда кровь стирали, особо не усердствуя, так что весь низ был покрыт размазанными красными полосами — как будто кто-то просто пару раз прошелся по дереву туалетной бумагой. В одном месте было ясно различимо большое высохшее ржавое кровавое пятно.
Я вернулась вместе с полкой в мастерскую, к «своему» столу, водрузила ее туда и какое-то время внимательно рассматривала. Кровь. Фламинго на боку, карандашные линии, по которым, собственно, я и пилила, пока пила вдруг не соскользнула, начав кромсать воздух, вернее, мое тело. Пока не отпилила часть меня.
Я снова отправилась в подсобку, где после дня усердной работы без дела стояли теперь большие темно-зеленые пилы, сверла и строгальные станки. Потом заглянула в смежную комнатку, служившую мебельной мастерской, — здесь еще одна оставшаяся после уроков девушка тщательно пропитывала маслом красивый столик собственного изготовления. Она подняла на меня глаза, я помахала ей рукой и спросила, не знает ли она, где хранятся ручные пилы. Девушка посмотрела на меня вопросительно, однако указала на продолговатый ящик, откуда я наконец и вытащила ручную ножовку — послушно избегая всего электрического. Девушка откашлялась за моей спиной, и я обернулась к ней.
— Прости, пожалуйста, это же ты отпилила себе палец?
Она выглядела очень мило. Русые волосы средней длины и круглое лицо без косметики.
— Эм, ну вообще да, я. А ты откуда знаешь?
Она рассмеялась.
— Да ладно, кто этого не знает? Фотографию уже вся школа видела.
Фотографию? Какую еще фотографию? В ту же секунду, впрочем, я вспомнила: которую сделал Симон, конечно.
— У тебя она есть? Можно я посмотрю?
— А ты не видела, что ли?
— Не-а.
— Я думала, что… Слушай, извини, я не хотела…
— Да нет, ничего, все в порядке. Так можно я посмотрю?
Она вытерла руки о рабочие штаны и вытащила из кармана мобильный — крутой новенький телефон с огромным экраном, — пролистала что-то на нем указательным пальцем и поднесла к моему лицу.
Я ожидала увидеть совсем другую фотографию — скажем, ту, которую он сделал, когда я повернулась к нему лицом, или крупный план моего большого пальца. Но нет, эта была сделана примерно на минуту позже. Я лежала без сознания в море крови, скрестив руки — правая поверх левой — на заляпанной кровью же груди. Поза выглядела очень мирно. Как будто я была мертва. Как будто я наконец… как там у Фрейда, приспособилась к окружающей среде.
— Понятно, — сказала я. — Лежу, истекаю кровью.
— Ага, — нервно рассмеялась она.
Я сунула ножовку в найденный на столе целлофановый пакет, оторвала от держателя на стене по куску крупнозернистой и мелкозернистой наждачной бумаги, взяла банку прозрачного лака, кисточку и направилась к двери. На какое-то мгновение мне показалось, что девушка хочет меня остановить, она даже сделала полшага вперед и открыла рот, но я сделала вид, что не заметила, и она не стала мне препятствовать.
Я принялась осторожно выпиливать фламинго по карандашным линиям. Сосредоточилась на этом занятии настолько, что все остальное стало размытым и неважным, отступило куда-то на периферию. Потихоньку начали проступать контуры — фламинго согнул шею, будто заглядывая в книгу. Не сказать, чтобы он получился очень красивым, но все равно.
Я тщательно отшлифовала края наждачной бумагой, оценивающе провела по ним пальцем и прошлась еще раз, поправляя огрехи.
Потом я взяла со стола Вальтера кусок картона и ножницы и на глаз прорезала в картоне дыру в форме сердца. Края получились неровными, но я подумала, что так даже правильнее, сердца ведь такие и есть. Несовершенные. С изъянами.
Я накрыла полку картоном, чтобы прорезь в нем пришлась на кровавое пятно, закрепила его скотчем и закрасила получившийся трафарет лаком. Пятна крови растворились и смешались с лаком, так что получилось лоснящееся красное сердце. Завтра я сотру лишнюю незалакированную кровь, не попавшую под трафарет, и тогда останется только сердце, сердце из моей собственной крови. Я привычно мотнула головой, чтобы смахнуть челку с глаз, глубоко укоренившаяся привычка, но тут же вспомнила, что в этом больше нет нужды. Поднесла руку ко лбу и осторожно потрогала остатки челки. С левой стороны осталась пара миллиметров волос, но справа они были совсем короткими. Я отрезала челку под корень.