Йенни Йегерфельд – Лежу на полу, вся в крови (страница 29)
Он расхохотался и ржал так, что вынужден был опереться на раковину. Я посмотрела на себя в зеркало.
Если бы дело было только в этом. Если бы я просто стала похожа на Кена. Но нет.
Я была вылитым Гитлером!
Оно и понятно. Если у Джастина волосы, как у Гитлера, а у меня такая же прическа, вывод напрашивается сам собой.
Теперь у меня дебильная стрижка под Гитлера.
Вторник 17 апреля
Во вторник утром я проснулась от ярко-желтых солнечных лучей, которые били в окно, согревая мое лицо: накануне я забыла опустить шторы. Я потянулась, как кошка, и, не вставая с постели, включила компьютер, стоявший на прикроватной тумбочке. С тех пор как я вернулась домой в воскресенье, я проверяла и свою, и папину почту минимум раз тридцать. В понедельник я даже выходила в Интернет с мобильного телефона во время уроков. Чтобы что-то узнать. Что-то найти. Правду, наверное. Однако писем до сих пор не было.
Пока на экране медленно загружались иконки, я потрогала свою грудь, пытаясь почувствовать то же, что чувствовал Джастин. Белая, как у английской девственницы, мягкая и манящая, как свежий зефир. Почему же тогда он не звонит?
От воспоминаний у меня разгорелось лицо, и кровь прилила к щекам. Я обняла одеяло и с закрытыми глазами упала обратно на подушку. Безуспешно попыталась вызвать в памяти его лицо. Вместо этого у меня перед глазами мелькали детали: длинная челка, светлые ресницы, голубые глаза — в единое целое все это не соединялось. Разве не странно, что лицо человека может так быстро исчезнуть? Ведь я же видела его всего два дня назад.
Я села в кровати, пододвинула к себе компьютер и открыла папину почту. Ничего нового от мамы. Большой палец болел просто адски, так что я вытащила таблетку из упаковки на ночном столике. Взглянула на повязку, на которой к следам от пива, крови и земли добавились черные разводы краски для волос. Подумала, что пора бы ее сменить, и тут меня как обухом по голове огрело: повторное обследование! Я же пропустила вчера обследование! Блин. Совершенно о нем забыла. Я простонала и ударила себя по лбу, на что рана незамедлительно отозвалась волной боли. Господи, ну я и дура. Что же я за человек такой!..
С другой стороны, вряд ли за это время могло случиться что-то непоправимое. Нужно просто позвонить и заново записаться на прием.
Я снова сосредоточила внимание на компьютере и начала пролистывать входящие в папином ящике. Просмотрела несколько занудных писем от коллег из какой-то журналистской ассоциации, в которую он входил, и исполненное трагизма сообщение с «Фейсбука» под заголовком «Что случилось???!!!???!!!» от идиотки Дениз, в котором она писала, что совершенно не понимает, что происходит, и клялась, что он больше не услышит от нее ни слова, если только сможет не покривив душой сказать, что никогда не испытывал по отношению к ней по меньшей мере «примитивного плотского влечения». Какая запредельно мерзкая баба. Сообщение я удалила.
Принялась листать письма дальше. Сначала за апрель, потом более ранние. За март и февраль.
И вдруг.
Ее имя будто сверкнуло среди других.
Яна Мюллер.
У меня из легких разом вышел весь воздух, так что дышать стало тяжело. Как же я могла это письмо пропустить? Отправлено с ее обычного рабочего адреса 26 февраля. Я опасливо открыла его, будто это бомба, которая того и гляди взорвется.
Привет, Юнас.
Я знаю, ты считаешь меня излишне прямолинейной, но иначе я не умею. Так что вот.
Я уже некоторое время наблюдаюсь у психиатра по поводу определенных проблем, наличие которых я осознала и которые проявляются в первую очередь в общении с другими людьми. Ты наверняка понимаешь, что я имею в виду.
Я была на первом приеме в октябре прошлого года. После нескольких консультаций — на мой взгляд, слишком немногочисленных — мой психиатр, доктор Эвальд Руус, предложил провести необходимые тесты, чтобы проверить, достаточно ли мои проблемы серьезны для постановки диагноза. У них есть определенные подозрения, которые я не хочу озвучивать, пока они окончательно не подтверждены. Если не вдаваться в подробности, речь идет о нарушениях социальных функций, другими словами, о проблемах в социальном взаимодействии.
На протяжении последнего полугода я работала с доктором Руусом, в результате чего он получил довольно подробное представление о моих проблемах, кроме того, я побывала на нескольких консультациях у психолога, где прошла ряд тестов, а также у эрготерапевта. Теперь подошла очередь провести так называемую беседу с родственником пациента. Как ты сам понимаешь, я вряд ли смогла бы уговорить родителей приехать в Швецию из Ганновера для того, чтобы в этом поучаствовать, даже если бы очень этого хотела, а я совсем не хочу. Майя — тоже не вариант, это абсолютно исключено. Я не хочу ее во все это втягивать и надеюсь, что ты с уважением отнесешься к моей просьбе ничего ей об этом не рассказывать.
Тебя, конечно, больше нельзя назвать родственником, но я тем не менее считаю, что ты — именно тот человек, который знает меня лучше всех, несмотря на то, что мы сейчас практически не общаемся. Кроме того, я, к сожалению, незначительно изменилась за последние тринадцать-четырнадцать лет. В общем, я думаю, что ты сможешь нарисовать правдивую картину того, какая я на самом деле. Каковы мои слабые и сильные (я надеюсь, есть и такие) стороны. Так что я хочу спросить, согласен ли ты выступить в роли родственника, который поговорит с моим лечащим врачом?
Я подняла глаза от экрана, чувствуя себя так, как будто кто-то впрыснул мне под кожу холодной воды. Леденящее ощущение, пронзающее насквозь. «Бес. с род.» Беседа с родственником.
Ладно. Это я поняла. Но:
Диагноз?
Психиатр?
Психолог?
Мама больна? У мамы не все в порядке с головой?
Когда я пришла в школу — в кои-то веки с опозданием аж на двадцать минут, — на моем шкафчике лежал какой-то сверток. В нем оказались окровавленная футболка Вальтера и записка, гласившая:
Художественная мастерская будет открыта с 17:00 и примерно до 21:00, когда я зайду ее закрыть. Если тебе нужна помощь, позвони, я все время буду в школе. Механическая мастерская тоже открыта — на случай если тебе понадобится наждачная бумага и т. п.
В самом низу Вальтер пририсовал стрелку, так что я перевернула записку и прочла:
НО! Ни в коем случае не трогай ничего электрического — электродрель, электропилу и т. д. Не столько потому, что я боюсь, что ты отрежешь себе еще что-нибудь, сколько из-за такого пустяка, как угроза моего увольнения.
Я сунула пакет в свою сумку, выпустив из него воздух, и до меня донесся слабый запах густого и сладкого одеколона Вальтера. Почему он так обо мне заботится?
Весь день я провела, как в спячке; зеркала в школьном туалете — поцарапанные, в засохших мыльных разводах — предательски выдавали мою бледность и круги под глазами.
Несмотря на то что солнце светило совсем по-летнему, голова моя как будто была погружена в серую апокалиптическую ноябрьскую тьму.
На математике я отпросилась выйти, позвонила в справочную больницы Вринневи и попросила переключить меня на доктора Рууса. Голос мой ослаб и дрожал, так что женщина на том конце провода дважды переспросила у меня имя врача. Доктор Руус оказался занят, но мне предложили оставить сообщение. Я отказалась и повесила трубку.
На большой перемене я пошла в компьютерный класс и вбила в поисковик слово «диагноз». У меня, конечно, было некоторое представление о том, что это значит, однако напрямую я могла это связать только с диагностикой. Определение я нашла довольно быстро:
Диагноз — медицинское заключение об имеющемся физическом или психическом заболевании. Диагноз основывается на описании пациентом своих симптомов в сочетании с физиологическим и/или психологическим обследованием или анализами. Описание симптомов родственниками пациента также может приниматься во внимание (особенно если речь идет о ребенке). Диагностика является основой медицины, так как именно диагноз определяет ход дальнейшего лечения. Анамнез (история болезни) играет решающую роль в постановке диагноза.
Теперь я знала больше, чем раньше, но особой радости это знание мне не принесло.
Энцо выглядел крайне обеспокоенным моим состоянием, что, конечно, было ужасно мило с его стороны, но привлекательности ему не добавляло. Сочувствие вообще редко кому к лицу — наверное, из-за нарушения симметрии бровей.
Надо отдать ему должное, он изо всех сил старался меня расшевелить. Он просто фонтанировал язвительными замечаниями об окружающих нас идиотах, особенно о дебиле Ларсе и Венделе, неполиткорректно шутил и время от времени дружески хлопал меня по плечу. То есть проделывал все то, на что я обычно бы отреагировала, но сейчас я только тихонько стонала и снова погружалась в прострацию.
После обеда, состоящего из супа, который был настолько жидким, что больше походил на воду цвета соплей, непропеченного хлеба и светло-желтых прямоугольных кусков пластмассы, которые почему-то назывались сыром, я вышла на улицу. Я, кстати, считаю, что ненавидеть школьную еду смешно. Это все равно что добивать лежачего, бьющегося в агонии. Попросту неинтересно. Однако сегодня я разделяла ненависть народных масс.