Йенни Йегерфельд – Лежу на полу, вся в крови (страница 27)
Школьный день шел так неспешно, что каждая его минута тянулась добрую четверть часа. Энцо дважды, то есть ровно в два раза больше, чем хотелось бы, пришлось помогать мне застегнуть ширинку; и, кажется, четыре учителя велели мне пойти вымыть лоб. Я каждый раз повиновалась, смывая понемногу лаковую кровь и утверждая, что полностью убрать ее нельзя — рана настоящая, что было отчасти правдой. На это они, как ни странно, ничего не отвечали, не доводя дело до конца, хотя, к примеру, математик был по-настоящему взбешен и орал, брызгая слюной:
— Нет ничего смешного в выстреле в голову!
Я сказала, что совершенно с ним согласна, и почему-то это взбесило его еще больше. Я ему явно не нравилась.
Ханне, наша учительница словесности, вытащила из своей необъятной сумки «Гуччи» пластырь и не спрашивая разрешения наклеила его прямо на кратер. Пока она это проделывала, у меня перед глазами маячила ее полная грудь, так что я только после поняла, что она не могла не заметить, что рана не настоящая. Тем не менее она ничего не сказала. Есть все-таки свои преимущества в том, чтобы мастерски уметь писать хокку или душераздирающие рассказы, а также
Правда, в тот день я была не особо примерной ученицей. Я не выполнила задание — за весь урок не написала ни единого белого стиха — и подняла руку один-единственный раз, и то чтобы спросить, можно ли мне выйти в туалет, в чем мне было отказано.
Впрочем, я не особо расстроилась. Мне, в общем-то, и не нужно было, просто хотелось побыть немного в тишине и проверить с телефона папину почту.
Телефон зазвонил, когда я перешла через площадь и поравнялась с маленьким итальянским кафе в Эрнсберге. Я остановилась и взглянула на экран — незнакомый номер. Сердце стукнуло лишний раз, и меня бросило в жар.
Я ответила на звонок, но это оказалась не мама, и не Джастин — мужской голос произнес на ярко выраженном остготском диалекте:
— Добрый день.
— Здравствуйте, — сказала я и села на один из оранжевых пластмассовых стульев, стоявших у кафе. Кажется, мне не удалось скрыть разочарования в голосе. Я отложила в сторону пакет с бритвой и краской для волос и подставила лицо солнечным лучам. Окинула взглядом сидящих за другими столиками.
— Это Томас. Томас Ханссон.
Томас Ханссон. Имя мне абсолютно ничего не говорило. Да и вообще похоже на выдуманное, может быть, он хочет что-то продать. Я подумала, не бросить ли трубку, не дожидаясь, пока он объяснит, чего ему надо. Подергала повязку на большом пальце левой руки, ставшую коричневой и потому выглядевшую довольно отвратительно. Вытащила из нее выбившуюся нитку.
— Да? — произнесла я наконец с вопросительной интонацией.
— Вы мне звонили, — продолжил он. — В субботу.
— Что? Нет, я не… вы, наверное…
Томас?
Томас!
Томас с фотографии, тот самый, с безумной улыбкой! Это было все равно что укол адреналина в сердце. Мне сложно было усидеть на месте, слова так и хлынули из меня.
— Да, да, конечно! Я звонила. Вы… вы меня не знаете, но… Я — дочь Яны Мюллер, и, насколько я поняла, вы знакомы, да? С Яной?
— Да. Ну да. Можно сказать, знакомы.
Голос звучал нерешительно.
— Простите, что я спрашиваю, но откуда вы друг друга знаете?
— Ну… мы… почему бы вам у нее об этом не спросить?
Что прозвучало в его голосе — раздражение? Удивление? Непонятно.
— Ну, дело в том, что…
Я поскребла ногой тротуар и посмотрела в сторону Хагерстенсваген, по которой медленным караваном двигались поблескивающие на солнце машины. Что, блин, ему на это ответить? Лучше сразу перейти к делу.
— Дело вот в чем. Она пропала, и я никак не могу с ней связаться. Так что я просто хотела спросить… вы случайно не знаете, где она?
Тишина в трубке. Маленькая девочка лет трех-четырех, с тонкими абсолютно белыми волосами наматывала бессмысленные круги по площади. На ней была синяя куртка на молнии, застежку в которой заменяло кольцо от ключей. За спиной у девочки болтался маленький желтый рюкзачок, из которого высовывался игрушечный щенок.
Я вдруг осознала, что рассказала Томасу Ханссону то, чего даже папе не говорила.
— То есть как пропала? — скептически переспросил он.
— Пропала. Ее нигде нет. Дома нет, на телефон она не отвечает. Пропала.
— Правда?
— Ну, конечно, правда! С чего бы мне такое выдумывать?
Он немного помолчал, как будто ему нужно было переварить услышанное.
— Но… Ну, в общем, я ничем вам помочь не могу. Мы больше не общаемся. Ну, не так, как раньше.
— Понятно. То есть вы не знаете, где она?
— Нет. Не знаю, к сожалению.
Энергия, которая совсем недавно дрожью отзывалась в моем теле, теперь совсем меня покинула.
— Откуда… откуда вы знаете… Я… — начала было я, но он тут же меня перебил.
— Вы заявляли в полицию?
Девочка подошла к моему столику, остановилась прямо передо мной и уставилась на меня своими необычайно большими зрачками, оттененными голубизной.
— Да, — сказала я, чтобы не усложнять разговор. Естественно, я едва ли не первым делом должна была бы заявить в полицию.
Я услышала, как мужчина на том конце провода что-то отхлебнул, однако говорить он ничего не говорил. Я тоже молчала. Молчала и смотрела на маленькую девочку, которая мне улыбнулась. Она была сладкой, как сахарная вата, и я выжала из себя улыбку в ответ.
— Так вот, мы познакомились в университете. Мы оба пишем докторскую, только в разных областях психологии. Мы… встречались с ней пару раз, вместе куда-то ходили.
— Вы… встречались?
Я ничего не понимала. То, что мама с кем-то общалась, с кем-то встречалась, казалось столь же невероятным, как если бы папа вдруг стал протестантским проповедником, бьющимся в религиозном экстазе.
— Наверное, можно и так сказать, да. Но ничего серьезного из этого не вышло.
— Почему?
Девочка вновь принялась беззаботно носиться между столиками, как пчела.
— Вы так же прямолинейны, как и ваша мама, с этим, по крайней мере, не поспоришь. Слушайте, вас же Майя зовут, да? Майя, это как-то все очень странно. Почему бы вам у мамы об этом не спросить?
— Так мама пропала, говорю же! Исчезла!
— Полиция, получается, должна со мной связаться?
— Вряд ли, — честно ответила я. — А что, это было бы проблемой?
— Что? Да нет, ну какие проблемы, — поспешно ответил он.
Слишком поспешно?
Он замолчал. Я слышала в трубке его дыхание и птичий щебет.
— Ладно. Только потому, что вы — это вы, то есть ее дочь. Мне она очень нравилась. Да и сейчас нравится. Но я не знаю, не думаю, что это взаимно. По крайней мере, она этого не показывает.
— Ну, это еще ничего не значит, — пробормотала я себе под нос.
— Так что я решил не продолжать — и теперь мы друзья. В смысле, мы… мы иногда обедаем в общей компании и говорим о своих исследованиях. Примерно так.
— Когда вы в последний раз ее видели?
— Понятия не имею. Ну, где-то неделю назад, наверное.
— Разве вы не должны видеться чаще, если вместе работаете?
Будь я полицейским, а наш разговор — допросом, Томас к этому моменту стал бы главным подозреваемым, подумала я. Уязвленный мужчина, наказывающий ту, которая его уязвила. Не дала ему того, чего он хотел. Не выглядел ли он на той фотографии немного сумасбродным? Немного… помешанным?
Томас кашлянул.