Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 81)
Были случаи, когда Юэн сидел, просто сидел, сидел, ничего не делая, только сидел, наблюдая, как дождь поливает сад, и ее мать вставала, чтобы подойти к нему, а отец говорил – нет, оставь мальчика в покое, пусть поймет, что нельзя быть занудой.
Были случаи, когда мать приезжала за ними в школу в старом желтом «Фиате-127» с чемоданами и сумками на заднем сиденье, а потом гнала на всю катушку, почти безрассудно, до самого Баллибрака.
Были случаи – после того как у Эньи начали расти грудь и новые волосы и она чувствовала себя так, словно внутри превращалась в волка, – когда он приходил и, если никого больше не было рядом, спрашивал, что это у нее растет
И когда интересовался: можно ли потрогать?
И
Эти его толстые, похожие на лопаты пальцы, желтые от никотина, проникающие под резинку…
И
Были случаи, когда Юэн будил ее, рыдая от боли, страха и унижения, и были случаи, когда силуэт, очерченный светом из коридора, появлялся в ее дверном проеме, отбрасывая тень на ее кровать.
Веди себя хорошо. Будь славным мальчиком. Будь хорошей девочкой. А что у нас тут внизу, м-м, как красиво, как хорошо, не старое и не пользованное, а новое и свежее, ты же любишь папочку, да? Любишь? Ну еще бы. Тогда сделай вот это. Ложись вот так. Потрогай папочку вот тут.
И доктор светит ей в глаза большой яркой лампой, и она слышит, как он говорит – будто думает, что она глухая или совсем дурочка: «Она словно не хочет вспоминать, миссис Макколл. Она словно приказала самой себе не вспоминать».
Но Энья помнит.
Она помнит.
Каждую. Чертову. Мелочь.
– Ублюдок!
Мечи поют, вырываясь из ножен за спиной. Тати и катана. Здесь, в средоточии силы, символы вспыхивают и потрескивают на лезвии, как пламя новой звезды: Энья поднимает катану над головой. Дзёдан-но-камаэ.
Ее отец улыбается, приподнимает указательный палец с подлокотника сланцевого трона.
И она постигает уже известное отцу. Она понимает, что, если сразит его одним ударом, вложив в него всю свою ненависть, боль, жажду возмездия и ярость, сила отца превзойдет все мыслимые пределы. Ибо, если она его прикончит, уничтожит, ненависть будет вечной. За ненавистью останется последнее слово. Она сама по себе будет последним словом. Оно будет вечно звучать в залах Мигмуса, и это не закончится никогда. Искаженные Твари, нимроды, фагусы, Повелители Врат – они тоже будут существовать вечно, созданные и вдохновленные силой ее ненависти, пока она сама не погибнет. От собственной ненависти. И всякая надежда на новое мифическое ви́дение – новую мифологию, новых героев, богов и демонов, которые сметут усталый пантеон Потустороннего мира, – издохнет в корчах, задохнется в пучине ее злобы.
Она хочет его зарубить. За десять, двадцать, сто грехов, двадцать, сто, тысячу преступлений и медленных, сладострастных увечий она хочет почувствовать, как ее меч вонзается в его плоть, хочет увидеть, как он сгинет от Божественного света ее иероглифов.
За мать.
За Юэна.
За себя. За все несбывшиеся версии Эньи Макколл, которые могли бы существовать, за жизни, которые они могли бы прожить, за любовь, которую они могли бы испытать, если бы не он.
Действие/бездействие. Понимание/непонимание.
Два самурая на склоне холма, под дождем. С неба льет как из ведра.
Все ее стратегии оказываются пустышками. Путь подвел ее.
Внутри нее Пустота.
Она вырывает разъем из катаны. Иероглифы исчезают, превращаясь в ничто. Она подносит меч к своему лицу. Край клинка касается носа. Острый, как слово Божье.
С криком, который никто не сумел бы расшифровать, она швыряет меч далеко от себя, прочь от вершины горы. Он кувырком летит вглубь Мигмуса. Свет, взявшийся ниоткуда и отовсюду, озаряет клинок, пока тот не теряется в пустоте.
Энья поворачивается к отцу. Закрывает глаза.
Она снова вспоминает, как отец жестоко издевался над ее братом, над нею, над их матерью – всей семьей. Видеть эти воспоминания невыносимо, их прикосновение обжигает, как желчь, и все же она их собирает, обнимает. И принимает в себя. Она произносит три слова. Каждое из этих слов стоит Энье больше, чем что-либо когда-либо стоило ей за всю жизнь. Отчуждение и разлука с матерью, потеря работы, расставание с Солом, незапланированная беременность, мщение во имя Детей Полуночи – ничто из этого не сравнится даже с толикой цены любого из трех этих слов: «Я тебя прощаю».
Это не полное прощение. Это всего лишь три слова прощения, и ей потребуется вся оставшаяся жизнь, чтобы превратить их в нечто большее, но для начала сойдет.
Она открывает глаза.
Сланцевый трон опустел.
Средоточие тьмы, которое она ни за что не смогла бы продемонстрировать кому-то из любимых людей, раскалывается сверху донизу, словно его пронзает молния. Шкатулка с древними печалями распахивается, подставляя содержимое свету. Твари, что роились и размножались внутри, пронзительно вопят и умирают.
Маленькая девочка в свадебном платье из коричневатой тафты выходит из-за каменного трона. Энья опускается на колени, манит ребенка к себе. Девочка застенчивая и угрюмая, но все же любопытство превозмогает легкий страх, и она приближается.
– Я пришла, чтобы забрать тебя отсюда. Тебе больше не нужно здесь оставаться.
– Я не хочу уходить. Мне тут нравится.
– Правда? А что тут есть хорошего?
– Я.
– И тебе действительно это нравится?
– Нет. Но я не хочу возвращаться. Не заставляй меня вернуться. Я не вернусь. Ты меня не заставишь. Это мой дом. Мой. Зачем ты сюда приперлась и все испортила, испоганила все веселье, сделала таким ужасным? Ну кто тебя просил приходить и что-то менять? Почему ты хочешь меня забрать отсюда, если я не хочу уходить?
Энья долго смотрит на ту, кого всегда считала своим Антагонистом: на девочку, ребенка в женском платье. Она ошибалась. Архив доктора Рука ошибался. Дети Полуночи ошиблись. Ее враги сказали правду. Здесь не было ничего, что могло бы противостоять ей. Если какой-то Антагонист и существовал, он прятался внутри самой Эньи.
Энья раскрывает объятия навстречу маленькой девочке. Девочка принимает приглашение, сама разводит руками, отвечая на ласку. Энья прижимает ребенка к груди, крепко обхватывает, защищает, заточает в объятия, словно в темницу.
– Тебя не должно здесь быть, – шепчет Энья. – В моем мире для тебя найдется место. И время тоже.
Ребенок кричит и пытается вырваться: нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет…
Но Энья не отпускает. Она прижимает ребенка к груди. Девочка бьется о нее головой снова и снова, опять и опять, пытается высвободить руки, чтобы ударить и поцарапать, вертит головой, чтобы укусить. Но Энья не отпускает.
И чувствует, как что-то меняется, ощущает, как формы человеческого тела плавятся и текут, как оно преобразуется. Она кричит; в ее объятиях змея. Но не отпускает. Змея извивается, раздувается. Энья прижимает к груди какое-то невероятно огромное и умопомрачительно мерзкое насекомое. Но не отпускает. Насекомое превращается в химеру из шипов, клыков и игл, как у дикобраза, которые терзают плоть. Энья кричит, из тысячи проколов течет кровь.
И все равно не отпускает. Ребенок преображается: раскаленный добела слиток железа; колонна сухого льда; осязаемая вспышка молнии. Энья не отпускает. Ее рвут когтями, жгут кислотой, обжигают ноздри мерзкими и ядовитыми парами, превращающими легкие в пузыри гноя; проказа разъедает ее пальцы, грудь и лицо, покрывая их гнилостными нарывами; опарыши и долгоносики вылупляются в ее животе и проедают себе путь к свету и воздуху; она обнимает клыки, жало, яд и мор и не отпускает; пятая, пятидесятая, пятисотая и пятитысячная трансформация позади, а Энья все равно не отпускает.
И в конце концов все изменения прекращаются, в кольце ее рук лежит нечто серебристое, мерцающее – словно эмбрион, и новорожденное дитя, и малыш, и красивая женщина, и престарелая карга, все сразу, состояния меняются, мелькая, все они преходящие и нематериальные. Энья держит серебристое, ослепительное нечто. Оно скользкое на ощупь, более гладкое, чем стекло. Оно струится по ее пальцам, как ртуть.
Она прижимает его к животу.
– Да! – кричит она, когда ртутное нечто проходит сквозь плоть живота, чтобы упокоиться внутри. – Да…
Подземные толчки сотрясают гору фагусов. По сланцевому трону сверху донизу бежит трещина, продолжаясь через сплавленные, окостенелые тела фагусов. Мигмус снова сотрясается; гора со скрежетом раскалывается. Куски фагусов кувырком летят по крутым склонам. Вся зыбкая груда стонет и начинает оседать. Воображаемая структура Мигмуса раскалывается на части. Третий залп подземных толчков заставляет Энью схватиться за сланцевый трон. Окружающая гору стена из плоти и костей разваливается; пролеты и тросы ломаются и лопаются; похожее на мясо вещество, из которого они сделаны, разделяется на лохмотья и частицы. Целые географии телесного ландшафта клубятся и трансформируются в нематериальность Мигмуса, в ураганы из бесформенных ошметков грез. В центре горы фагусов образуется колоссальный провал. С неумолимой, тяжеловесной медлительностью вершина, трон и Энья скользят в пустоту. Куски разломанных фагусов пролетают мимо. Костяные опоры и контрфорсы, которые поддерживали мир, разматываются на составляющие их волокна; эти волокна распадаются на облака свободно летящих клеток. Пульсирующие воздушные мешочки падают сквозь пустоту. Лишенный формирующего и поддерживающего структуру воображения Мигмус возвращается к первичному хаотическому состоянию. За считаные минуты вся грандиозная конструкция, воздвигнутая Эмили Десмонд, становится облаком молекул, расширяющимся наружу в великую и безграничную тьму.