Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 80)
Болезнь? Безумие Антагониста или ее собственное? Здесь ничему нельзя доверять, в особенности самой себе.
Внезапно труба обрывается, и Энья сопровождает прибытие в пункт назначения визгом.
Ребенок…
Но посадка мягкая, на податливые складки с ворсинками, похожими на пальцы. Она торопливо вскакивает – поглаживание гибких пальчиков заставляет чувствовать себя изнасилованной. Куда ее занесло? Небольшая круглая камера, из которой есть выходы. Стены напоминают плотно прилегающие стволы деревьев, вылепленные из красного мяса, потолок – решетку из переплетенных ветвей плоти, с которых свисают желтые светящиеся мешочки, похожие на непристойные фрукты. Прямо над Эньей – портал, через который она проскользнула в это потустороннее место.
Комната тридцати двух дверей.[195]
Выбирай. Выбирай любую.
И она понимает, что это потустороннее место – центр лабиринта. Лабиринта из лиц. Когда Энья входит в узкий коридор с высоким потолком, осторожно ступая по прозрачному стеклянному полу, тот вспыхивает у нее под ногами. Через прозрачную, твердую поверхность она видит лица: глаза закрыты, губы шевелятся, как будто разговаривают во сне.
Лабиринт.
Она всегда хотела посетить лабиринт, подобный Хэмптон-Кортскому, о котором ей рассказывала бабушка, – там еще мужчина во фланелевых брюках, блейзере и соломенной шляпе сидел на вершине стремянки и выкрикивал указания через мегафон.
– Не сейчас, – говорит Энья вслух, и при звуке ее голоса спящие лица открывают глаза в удивлении и ужасе.
Она может оказаться здесь в ловушке. Совсем как фагус мистера Антробуса. Она уже не уверена, что сможет вернуться в центр.
Лабиринт. Из лиц. Бабушка.
Это фарфоровый лабиринт из Каменных садов, тот самый, что расчерчен осколками разбитой керамики, кусочками лиц коронованных особ Европы. И в том лабиринте имеющий дар мог увидеть ветер. Она призывает это воспоминание, воображает себя маленькой девочкой, стоящей в центре круговорота осколков и пытающейся разглядеть ветер.
Мягкое, как молитва, прикосновение к правой щеке. Как будто ветер вздохнул.
Она сворачивает в первый же проход направо. Колышутся волоски на затылке, подтверждая и направляя: вперед, и нечто незримое касается щеки, то левой, то правой.
К каждому лабиринту есть свой ключ.
За лабиринтом – свод, такой высокий, что она с трудом различает ребра, поддерживающие купол. В огромном зале полным-полно колонн – верхушки одних теряются в дымке, собравшейся под куполом, другие заканчиваются на уровне талии Эньи, – расположенных столь тесно, что сквозь них не видно стен. Колонны сделаны из темных, черных, блестящих костей, сплетенных и сплавленных таким образом, что в них можно рассмотреть лица, ребра, искривленные конечности. Оссуарий из стекла; костяные тотемные столбы. Поверхность у нее под ногами покрыта морщинами и порами, как человеческая кожа. Пробираясь между башнями большими и малыми, высокими и низкими, она замечает крошечных существ, которые суетятся вокруг ее бальных туфелек. Из любопытства она опускается на колени: тварюшки с воплями и свистом кидаются врассыпную. Они не длиннее большого пальца, наполовину пикси, наполовину автомобили; кентавры внутреннего сгорания с человеческими головами, руками и торсами, приваренными к корпусам игрушечных машинок. Они газуют и с рычанием двигателей вырываются из ее рук, но одного она все же хватает и подносит к лицу. Колесики визжат и вертятся. Она вскрикивает и бросает существо.
Человеческая голова кентавра Генри Форда ее укусила!
Он лежит на боку, вертит и вертит колесами, пытается руками поднять себя обратно на колесную базу.
Хотя Энья ступает осторожно, а автокентавры демонстрируют чудеса скорости и маневренности, она невольно давит нескольких своими грязными бальными туфельками.
Вдалеке между гладкими черными башнями мелькает что-то белое.
И опять: ближе. Смотри. Где? Там? Нет. Где? Вон там!
Вот это да: белое платье, похожее на винтажный свадебный наряд. Парит в метре или около того над поверхностью «кожи».
И в четвертый раз: пока что ближе всего. Задержалось, чтобы Энья точно его увидела, и исчезло из виду за лесом из костяных тотемных столбов.
Позабыв про автокентавров, Энья бежит за белым платьем. Оно уводит ее прочь от скопления башенок. Ведет через место, где из насыпей и гребней, похожих на красные десны, выпучиваются глазные яблоки и следят за гостьей; одни маленькие и голубые, как у моллюсков, другие диаметром в несколько метров, с радужкой в виде креста, треугольника или трех параллельных щелей. Платье ведет ее через рощу деревьев, ветви которых заканчиваются крошечными, вертлявыми гомункулами. Оно ведет ее через место, где слоны с растущими из спины солнечными часами медленно движутся по ковру с узором в виде шахматной доски. Энье кажется, что она догоняет призрака в этой гонке по внутреннему телесному ландшафту: свадебное платье из шелка шантильи, набитое сухими цветами; букеты вместо головы и рук, мертвые ломкие стебли, придающие торсу форму и осязаемость. Она приближается, но неизменно оказывается недостаточно близко, чтобы коснуться и ощутить кожей, что собой представляет его тело, форма и суть; что оно символизирует.
Это не какое-то из ее воспоминаний, искаженных и переосмысленных. В этом Энья не сомневается.
Она осознает, куда ее ведет эта греза Антагониста. Плетеные стены и потолок телесного ландшафта расширяются наружу и вверх, в неопределенное измерение, образуя пространство столь обширное, что почти можно обмануться и внушить себе, будто находишься на открытом воздухе. Пол из плоти плавно поднимается перед ней и переходит в склон – хаотичную россыпь камней странной формы, крутую гору, на вершине которой стоит трон. Фагусы, понимает Энья, когда поверхность становится чересчур крутой и неровной, чтобы поддерживать прежний темп, хотя свадебное платье без труда плывет над завалами: фагусы, нимроды, твари из Врат, сваленные грудами. Она выискивает опоры и захваты среди выступов и наростов; фагусы на ощупь холодные, твердые и бесцветные, как эмаль, сплавленные неведомым способом в единую стеклянистую массу.
Она задается вопросом, те ли это фагусы, которые были, или те, которым еще предстоит быть, и продолжает пробираться к вершине. Мы идем вверх, вверх, вверх по штуковинам, похожим на кроссовки с плавниками и хвостами форели, на хрустальные графины, украшенные перистыми ресничками, на устриц с высунутыми бородавчатыми языками, на камни с руками, чьи пальцы унизаны бриллиантовыми кольцами, на мопеды «хонда» с головой Моцарта вместо руля и на наполовину акулу, наполовину скейтборд, и все это окостенело и срослось в единую массу. Затем Энья обнаруживает под рукой свинью, которую убила в переулке за монастырем, и край черного кружевного платья, твердый и холодный, как антрацит, и волка-миногу, раздавленного на заляпанном маслом бетоне автостоянки QHPSL, и клочок футболки, украшенной отрубленными головами, пентаграммами и бондажем, а также ногу в сандалии.
Фагусы, которые были.
Вверх, вверх. Склон становится все круче. Энье кажется, что она карабкается на эту гору целую вечность, и все же гора тянется перед нею к недосягаемому трону на вершине. Вверх, вверх; шелковое свадебное платье, наполненное цветами, по-прежнему ее ведет, хотя она больше не нуждается в руководстве. Вверх, вверх, вверх, и вот в какой-то момент Энья уже не может продолжать подъем, она достигла вершины, пика горы разрушенных грез.
Трон представляет собой каменный монолит в небольшом углублении среди окаменевших фагусов. Он повернут к ней спинкой. Каменная плита пробита на уровне ее глаз. Через дыру она может видеть затылок.
Энья обходит трон, чтобы посмотреть на сидящего.
Это мужчина. На нем деловой костюм довольно старомодного покроя, рубашка с заостренным воротничком и безвкусный широкий галстук из тех, что считались неимоверно модными в 70-х. На подлокотнике сланцевого трона сидит девочка. Энье трудно определить ее возраст. На ней свадебное платьице из шелковой тафты кремового цвета, во всех отношениях – копия того, что привело Энью на гору из фагусов. Девочка играет с сушеной маргариткой, вертит ее в пальцах.
Она смотрит на Энью, застенчиво хихикает.
– Привет, Энья, – говорит отец. – Тоже хочешь поиграть?
Ребенок обнажает идеальные белые зубы и снова радостно хихикает.
И Энья проваливается в прошлое. Она вспоминает. Все до мелочей.
О тех случаях, когда он вставал ночью, якобы в ванную попить воды.
О тех случаях, когда он рано приходил домой с работы, и о том, какой тихой становилась ее мать, застав его дома.
О тех случаях, когда ее отправляли за покупками с матерью, а он настаивал, чтобы Юэн оставался с ним и занялся уборкой в гараже или на чердаке.
О тех случаях, когда рано утром хлопала дверь спальни Юэна и – когда в доме снова воцарялась тишина – раздавались приглушенные подушкой рыдания, такие тихие, что она сомневалась, слышит ли их на самом деле.
Несколько раз он настаивал на том, чтобы искупать Юэна и высушить его у камина, хотя Юэн был достаточно взрослым, чтобы мыться самому, и уж точно слишком взрослым, чтобы сохнуть, сидя голым у огня.
Были случаи на пляже, когда – даже после того, как Юэн стал достаточно взрослым, чтобы вытираться самому, – отец настаивал на том, чтобы вытирать его большим полосатым пляжным полотенцем с буревестниками.