Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 71)
Энья в своем наряде для езды по улицам плюхается на сиденье унитаза.
– Чтоб ты провалился, Сол Мартленд. Все-таки получил, что хотел.
Женщина, которая называет себя Мари, – та самая, бывшая домохозяйка, уставшая от ежедневной рутины, слышит ее и заглядывает в кабинку. Сразу же понимает, что случилось.
– Пожалуйста, не говори остальным, – просит Энья. Но они уже знают. Феромоны, гормоны, кетоны, сложные эфиры; химический семафор. Одна за другой они заходят в женскую комнату, втискиваются, чтобы всем хватило места. Всем, даже жующей жвачку Омри в этнической шляпе.
– Господи, Энья, жалость-то какая…
– Ты ему уже сказала?
– А собираешься?
– Вы поженитесь?
– Как долго ты будешь работать?
– Как ты поступишь?
– Эй, если что – не забывай, мы рядом…
В прошлом месяце она кое-что пропустила, хе-хе, как неисправная печатная машинка пропускает букву – старая шутка, избитая и потертая; теперь все пользуются текстовыми процессорами, которые ничего не пропускают. И вот бабахнуло, пыль столбом. Ее работа в службе доставки, ее способность содержать жилье, ее отношения с Солом и Эллиотом и, что самое главное, самое сокрушительное, ее охота на Повелителей Врат. Все изменилось, целиком и полностью. Ужасным образом. Биологические часы тикают. У нее строго ограниченный период времени, чтобы найти и уничтожить Повелителей. Энье кажется, что она чувствует, как клетки существа в ее чреве делятся, делятся, делятся…
Тот последний раз. Наверняка. Но ведь она принимала прогестерон. Разве что растущие дозы шехины, которые ей понадобились, чтобы исцелить поврежденную мембрану миф-линий между Землей и Мигмусом, повлияли на гормональный баланс. Предположения, вероятности, невероятности. Неоспоримая реальность: она беременна.
В тот день в седле велосипеда Энья чувствует себя умопомрачительно неловкой, словно ее матка сделана из стекла.
Когда она расписывается в журнале вечером, завершая рабочий день (как рано темнеет, какими короткими стали дни), за спиной раздается вежливое, заботливое покашливание. Так может кашлять лишь тот, кто стесняется порученной миссии. Сумпта, безработная актриса, вручает Энье толстый коричневый конверт.
– Мы с девочками посовещались, ну, все обсудили между собой – ты понимаешь, и вот мы подумали, э-э, если ты захочешь… это самое… Короче, бери – вдруг пригодится.
В толстом коричневом конверте лежит толстая пачка грязных банкнот.
Пока Энья не получила толстый коричневый конверт от Сумпты, про аборт она даже не думала.
Она выключает магнитофон, не прослушав и треть кассеты. Дисциплинированная, выверенная музыка Гайдна сегодня кажется легкой и банальной, словно мишура. Такого раньше не бывало. Она вытаскивает кассету из деки и метр за метром выдирает коричневую магнитную ленту; тянет и тянет гневно и отчаянно, пытается разорвать, но лента всего лишь податливо струится между пальцами, и это вызывает бешенство.
В школе всегда залетали толстухи, уродины и тупицы – девочки, которые знали, что у них нет другого способа заполучить мужчину, что их единственный вклад в общество – несколько капель женской сути в генофонде, и потому они носили мини-юбки даже зимой; через пару недель матери забирали их из школы, но они успевали продефилировать с ухмылкой, с самодовольным видом, как будто беременность наделяла их высшей, абсолютной властью над худышками, красавицами и умницами.
Умницы, красавицы и худышки в такие западни не попадаются. Умницы, красавицы и худышки избегают перепиха за дискотекой или на заднем сиденье «форда». Умницы, красавицы и худышки говорят «нет», а когда приходит время сказать «да», они уже все знают про контрацепцию.
Умницы, красавицы и худышки думают о будущем.
Она его не любила. Она желала его присутствия лишь для того, чтобы доказать, что нужды в нем нет.
Она представляет себе, что случится, если позвонить ему. Он будет в шоке. От потрясения начнет заикаться – в прошлом так уже случалось, когда она повергала его в изумление. Потрясение перейдет в чувство вины, тревоги, ответственности. Энья как будто услышала его голос, обволакивающий, словно зимнее стеганое одеяло: теперь это наша ответственность, позволь о тебе позаботиться, присмотреть за тобой, быть отцом для твоего ребенка, хорошим, заботливым, любящим отцом, давай будем семьей вместе, все вместе, я уберегу нас от опасностей крепостной стеной своих рук, уберегу от всех и вся, что могло бы навредить тебе или ребенку.
Господи! Нет!
Она лежит на своей кровати, смотрит в потолок и прислушивается к синхронному биению сердец, то ли реальному, то ли воображаемому.
Но если не звонить Солу, то кому? Она перебирает мужчин, которые ей дороги больше всех на свете. Джейпи? Странное ощущение, словно фантомная конечность. Эллиот? Слишком неземной; все равно что соблазнять ангела. Мистер Антробус? Он придет в ужас, если клин напористой женской сексуальности вонзится в упорядоченный мир греческих храмов и закатов над Ионическим морем.
Но если не им, то кому?
Ответ удивляет ее.
Энья снимает трубку прикроватного телефона, набирает номер.
– Привет. Это я. Да. Слушай, можно я зайду к тебе?
Поскольку это был последний настоящий летний день в истории человечества (глобальное потепление из-за использования антиперспиранта и мягкой туалетной бумаги вело к изменению климата, который стал бы примерно таким же, как на Москитовом берегу), мистер Антробус осмелился благословить его обнаженной кожей ног и рук. Энье было слишком жарко, несмотря на кофе со льдом; она развалилась в шезлонге, постоянно-поднимая-очки-которые-сползают-на-нос-из-за-пота-и-масла, пока мистер Антробус пробирался сквозь буйные заросли мальв со своим раскладным креслом под мышкой, как беженец из Эпохи надежды и славы. На окне дома по соседству дрогнул тюль; кого-то терзали похотливые мысли – что старик с
Это было пьянящее, галлюцинаторное лето, мираж из знойной дымки и ослепительного сияния. Энья больше не понимала, какая часть ее жизни была дневной и осязаемой, а какая – ночной и иллюзорной. Рекламщик-копирайтер днем; объект романтических пристрастий Сола Мартленда долгими летними вечерами; короткими летними ночами – уличный самурай, рыцарь Хромированного лотоса, сражающийся на рубежах реальности. Ну что за ерунда… Параметры ее жизни сложились причудливым образом, и случилось это так незаметно, что до сих пор ей не приходило в голову усомниться в их нормальности. «Город повергнут в ужас: обезумевшая наркоманка с мечами бродит ночами по улицам». В разгар последнего летнего дня в истории ее сомнения разрослись и превзошли границы допустимого.
Мистер Антробус казался, как всегда, погруженным в свой кроссворд. В обычной ситуации она бы ему помогла; у нее был талант – который мистер Антробус не всегда оценивал по достоинству – мгновенно разгадывать анаграммы в уме; соседу Эньи нравилось пребывать в тупике, в этом было что-то от духовных практик буддийских монахов. Сегодня она хотела задать ему вопрос, на который он не мог ответить, потому что это был вопрос-ловушка, предназначенный для нее самой, – и лишь она могла бы дать истинный ответ.
Она отложила книжку – роман в жанре магического реализма, чьего автора приговорили к смертной казни за богохульство.
– Мистер Антробус, вам не кажется, что мир сошел с ума?
Он ответил сразу, как будто ждал этого вопроса всю жизнь:
– Чем старше становилось человечество, тем безумнее казался мир. Все безумнее и безумнее. Так ли это на самом деле или нет, я не знаю. Он выглядит безумным, но, с другой стороны, всегда таким выглядел; любой кажущийся проблеск здравомыслия объясняется лишь тем, что в соответствующий момент степени безумия мира и наблюдателя совпали. А почему вы спрашиваете?
– Мне просто кажется, что люди ведут себя так, словно больше не понимают правил, на которых зиждется их жизнь, общество, мир; как будто больше нет ни заповедей, ни основ. Или как будто некая внешняя сила исказила заповеди таким образом, что зло оказалось сильным и потому хорошим, а добро – слабым и, как следствие, плохим. Такое впечатление, что мир одержим демоном и утратил душу.
– А это совсем другой вопрос. Неужели у мира больше нет души – вот что вас на самом деле интересует? Неужели в мир вселилась темная сила? Существует ли Сатана? Господь умер или просто отошел от дел? Мой ответ таков: подобное впечатление складывается, потому что мир утратил
Впервые я узнал о Таинстве Настоящего от старого греческого православного монаха в монастыре недалеко от города на Косе, где служил. Я часто ездил в монастырь на велосипеде. Жители города подарили нам свои велосипеды в знак благодарности за освобождение. Греки – славный, великодушный народ; вот уж кто знает, что значит жить настоящим. Мне сказали, оливы вокруг монастыря – самые старые деревья на острове, они выросли раньше, чем возник сам монастырь, и даже раньше появления первых христиан. Разумеется, тень и покой под этими оливами были гуще, чем где-то еще. Зачем я туда ездил? Не знаю. Возможно, мне следовало от чего-то освободиться. Получить от Бога знак: была ли любовь, которая меня мучила, правильной или нет. Понимаете? Монахи стали меня узнавать; они позволили мне гулять по коридорам монастыря и проводить время в часовне – у греческих икон такие глаза, словно очи самого Господа. Красивые, очень красивые глаза. Я сидел часами в темноте и прохладе часовни, разглядывая фрески.