Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 46)

– Я… посмею…

Он с трудом поднялся, взял свой посох обеими руками и воткнул заостренный конец в дерн. Над вершиной Бен-Балбена пророкотал гром. Внезапный порыв ветра пронесся по склону холма, вцепился в одежду, загремел медью и бронзой Твари Деймиана, зазвенел крышечками от бутылок и значками «Мальчишечьей бригады», а потом стих.

Презрение Твари Эмили было сокрушительным. Ее смех хлестал, словно плеть.

– Ты бросаешь вызов мне, способной призвать по своему капризу целые легионы воинов фейри, больше ангелов, чем есть на небесах, и сами звезды небесные?

Тиресий с трудом встал. Он поднял свой посох, взмахнул им так, что кончиком почти коснулся посоха Гонзаги. Между ними вспыхнула яркая синяя дуга. Маслянистые капли – синие, как бренди на рождественском полене, – с шипением падали на дерн. Молния превратила лицо Твари Эмили в маску капризной девочки, быть может, лет тринадцати. Гонзага снова мучительно заговорил:

– Она… тоже… может.

– Силы уравновешены. – Термоядерный свет придавал худому лицу Тиресия нечто ястребиное, наполняя его яростным пылом. – Она может сравниться с тобой: армия против армии, воинство против воинства, легион против легиона, творение против творения, мечта против мечты, каприз против каприза.

Тварь Эмили как будто собралась топнуть ногой. Тиресий продолжил:

– Ваши силы равны друг другу во всех отношениях, кроме одного: они по-разному распределены. Твоя внутри тебя, за исключением маленькой части, которая поддерживает твоего фейри-возлюбленного, твой фагус. Ее сила в куда большей степени перемещена в нас; как ты справедливо заметила, наша паутина извилин начала распутываться лишь после того, как добрый доктор Рук, сам того не подозревая, пробудил ее врожденные способности. Единственное, что мешает ей в полной мере проявить свою мощь и величие, – мы. Если нас не будет, сила вернется к хозяйке, которая вольна будет поступить, как ей захочется.

Он взмахнул посохом, удаляя его от посоха Гонзаги. Волшебный свет погас; моргая, чтобы прогнать желтые послеобразы, Тиресий вонзил заостренный кончик посоха в землю рядом с посохом напарника.

– Давай, брат. – Он положил руку на плечо Гонзаги. Коротышка опустил голову, пробормотал что-то нечленораздельное, потом с любовью посмотрел в глаза своему высокому товарищу. – Да, время и впрямь пришло.

Гонзага снова что-то пробормотал, и хотя никто не сумел бы разобрать ни единого слова, интонация угадывалась безошибочно: «Наконец-то».

Они помогли друг другу раздеться, снимая слои рваного твида и дырявой шерсти, ветхие рубашки и смятые газеты. Гонзага почтительно опустил на землю свой мешок и патронташ с чайницами. Тиресий аккуратно положил сверху очки, завернутые в пергамент. Тварь Эмили издевательски ухнула; Тварь Деймиан плюнула в них. В конце концов они превратились в двух голых, дрожащих в холодном тумане стариков, покрытых гусиной кожей и бородавками, с обвислыми грудями и полупрозрачными волосами. Они легли бок о бок на пропитанный влагой дерн, свернувшись клубочком, наконец-то воспроизводя рождение, которого не знали, и закрыли глаза. Роса оседала на их телах, стекала по бокам, холодным, белым и твердым, как фарфор. Телесный цвет постепенно сменился бесцветной бледностью, а потом перешел в серость гранита. Дерн рядом с ними разрастался, их очертания размывались и таяли, и в конце концов не осталось от бродяг Тиресия и Гонзаги ни следа, появилось два круглых, вросших в мох на склоне Бен-Балбена валуна, которые могли бы упасть с вершины тысячу лет назад. Над валунами высились четкие, ровные вертикали волшебных посохов.

– Нет, – прошептала Джессика. – Вы не должны были так поступать. Зачем?..

Только узрев их угасание, их капитуляцию, она в полной мере осознала, что все минувшие годы они ее охраняли, – осознала величие их смирения, безмерную верность их бесконечного путешествия по миф-линиям. Она поняла, как сильно они ее любили, и почувствовала себя абсолютно недостойной такой любви. Она бы заплатила любую цену, чтобы они не растаяли, не сдались, не утекли от нее, растворившись в земле, из которой она давным-давно их создала.

– Нет!

Но потом Джессика услышала шепот – еле различимый отголосок шепота – в серой мгле, окутавшей ее: «Мы не умерли, не умерли, просто изменились, сменили один славный облик на другой. Лишь на время, ненадолго, на чуть-чуть. До той поры, пока вы в нас нуждаетесь, мы никогда вас не покинем». Шепот, который могла услышать только она. Обещание, которое могла выполнить только она.

Она постарается быть достойной той силы, что они в ней открыли.

Крик. Крик погибающей лисы, крик кабана, угодившего в капкан в лесной чаще.

Тварь Деймиан вскинула руки, словно от внезапной боли. Бронзовый меч в форме листа упал на землю и мгновенно превратился в горку ржавчины. Пальцы фагуса напряглись, отвердели и стали деревянными. Сандалии из кожи и бронзы лопнули; белые корешки ринулись от них во все стороны и зарылись в землю. Его руки и ноги покрылись корой; растопыренные фаланги удлинились, проросли веточками, зазеленели. Крик не успел стихнуть, а на месте Твари Деймиана уже стояла рябина, которую трепал ветер. Когда в тумане замолкли последние отголоски, от ствола отломилась ветка, оставив дыру в том месте, где раньше был рот.

Затем Джессика почувствовала, как видения, так долго и терпеливо ждавшие своего часа на углах и перекрестках ее жизни, поднялись единой стаей и вырвались на свободу. Ею овладел жуткий, неуемный восторг. Она пустила в ход воображение и собрала все стаи, все рои видений, превратила их в одежды и огненные крылья. Что угодно. Она могла получить что угодно, стоит лишь захотеть. Видения ответили на зов, слетели к ее рукам, и она увидела, что они имеют форму птиц – как бесчисленные вероятные миры Мигмуса.

Она отошла от камня, направляясь к Эмили, расправив крылья феникса.

– Да, – сказала она. – О да, да, да…

Она увидела своих отца и мать – женщину, которая притворялась ее матерью, мужчину, который притворялся ее отцом, девочек, которые притворялись ее сестрами; она увидела доктора Ганнибала Рука, мисс Фэншоу и крошечного тявкающего Кромлина; она увидела Толстуху Летти и мистера Мэнгана, преподобного Перро, Эм и Роззи, их Колмов и Патриков и всех, кто когда-либо предал ее, причинил боль, игнорировал, не верил, притворялся, что она ему нравится, хотя на самом деле все это время презирал ее и смеялся над девушкой, которая изощрялась во вранье, чтобы расплачиваться им за дружбу. Она увидела их всех, а еще – все те вещи, которые могла бы с ними сделать, и места, куда могла бы их отправить, коснувшись самым краешком своей силы. И она увидела Тварь Эмили, Тварь Мать, узрела в ней сестру, которую должна была иметь, и, когда они посмотрели друг на друга, их лица уподобились образу и отражению в зеркале. Она увидела, как позади ее матери, ее сестры открылся склон холма и разверзлась бездонная сияющая пропасть.

– Да, – сказала Тварь Эмили. – Да, да… да.

Это был голос очень маленького ребенка, ведущего новую подружку к колесу обозрения, игре «Сбей кокос» и аттракциону с машинками на ярмарочной площади в потаенном уголке души.

– Нет, – сказал голос, как будто изумленный самим фактом своего звучания, обладающий силой, которую сам до конца не понимал. Голос Ганнибала Рука. – Нет, Джессика. Разве ты не понимаешь? Ты ей безразлична. Она никогда тебя не любила. Никогда, Джессика, никогда.

Девушка обратила весь свой свет на доктора, но он стоял, маленький и безымянный, окутанный тенями и бесстрашный, словно проповедник, несущий слово Божие. Ее отец устремился к свету, обратив к Джессике ослепшие очи.

– Да, ей наплевать и всегда было наплевать. – Слова Ганнибала Рука лились, словно воды поющих фонтанов Рима, обгоняли друг друга, спеша выразить мысль. – Единственная причина, по которой она захотела тебя вернуть, – неподъемная тяжесть одиночества Мигмуса. Бесконечные миры, безграничные возможности – о да, я этого не отрицаю, – но вокруг нет ничего и никого, что возникло не по ее воле и могло бы разделить с ней этот опыт. Она нуждается в тебе, потому что не способна терпеть вечное, абсолютное одиночество. Все из-за нее, Джессика, все ради нее. Она ни на секунду не задумалась о тебе, твоей жизни, твоих потребностях и мечтах, надеждах и амбициях.

Тварь Эмили пронзительно завопила:

– Ты лжешь, лжешь, лжешь! Я ее любила, я всегда ее любила, она же мой ребенок!

Ганнибал Рук ткнул пальцем в сияние, окружавшее чародейку: жест прокурора на суде.

– Тогда почему же ты ее отослала? Почему отправила в мир без матери, отца, семьи; господи боже, да из-за тебя у этого ребенка целых три матери!

– Я желала ей только лучшего!

Обвинитель не дрогнул.

– Должен заявить, что это ложь. Ты не хотела делиться тем, что нашла, даже с собственной дочерью. Нет, это был твой мир, личный мир, о котором ты всегда мечтала, куда ты могла убежать от всех обязанностей, и тебе была невыносима мысль, что в своей личной стране чудес придется заботиться о ребенке – я прав? Я бы констатировал, что ты не могла даже представить себе, что некто помешает насладиться раем, который ты сама для себя создала.

Тварь Эмили разъярилась до такой степени, что даже холмы дрогнули.