Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 41)
А потом однажды утром мы получили по почте уведомление: Майкла повесили на рассвете того самого дня в тюрьме Маунтджой. Простая открытка. «Министерство юстиции информирует вас…» Господи!
Тогда-то я и отправился служить. Через Майкла я знал всех нужных людей. Командир бригады назвал меня молодым, но целеустремленным. Мать от меня отреклась; отец, я знаю, гордился – гордился тем, что я продолжаю борьбу, что Майкл умер не напрасно. Но отец не мог перечить матери.
Мне дали пистолет – я его до сих пор ношу с собой. – Он постучал по черной поверхности «Уэбли», и револьвер ответил металлическим звоном. – Вскоре меня перевели в отряд активной службы. Я ликовал. Это был шанс отомстить предателям, которые обманули мучеников шестнадцатого года. – Он запел высоким и неуверенным голосом, на мотив Red River Valley [89]:
Знаешь эту песню? [90]
Джессика покачала головой, затем вспомнила, что Деймиан ее не видит. Но он понял. Красный уголек его «Вудбайна» нарисовал какой-то узор во тьме.
– Моей миссией были статуи и символы. Мы не могли перенести борьбу на британскую территорию, но могли бороться с символами британского империализма: коронами, львами и единорогами. С королевой Викторией и славным королем Билли. Моим первым заданием было нарисовать инициалы британских монархов на почтовых ящиках Свободного государства. EVIIR, GVR [91]. Мы покрыли все почтовые ящики в Дублине хорошей зеленой краской. Поскольку командир подразделения был доволен результатом, он повысил меня до статуй. С двумя фунтами динамита в заднице королева Виктория кончила так, как этой сучке никогда не случалось кончить с принцем Альбертом. Ей, конечно, не понравилось. А помнишь, как взорвали славного короля Билли возле Тринити-колледжа? Моя работа.
– А вот об этом я точно знаю одну песенку, – сказала Джессика.—
– Когда я с ним разобрался, осталось и того меньше, – сказал Деймиан.
Джессика могла бы хохотнуть, не относись он к делу своей жизни с такой серьезностью.
– В семнадцать лет меня перевели в оперативное подразделение – таких молодых бойцов там еще не бывало. Заклятыми врагами республиканского движения всегда оказывались тайные сговоры и звон монет. Меня научили, как с ними воевать – бомба в окно, пожар в сарае, труп на обочине с приколотой к груди запиской: «Стукачам на заметку». Но потом ИРА стала злейшим врагом самой себе, и все истины, в которые я верил с детства – как верил, что Земля круглая и на небесах есть Бог, – полетели вверх тормашками. Была у нас идея Ирландской республики, и внезапно – алле-оп! – одни захотели перенести войну в Англию, чтобы сражаться с заклятым врагом на его территории; другие настаивали, чтобы Свободное государство вторглось в шесть графств Ирландии, оккупированных британцами; третьи вознамерились реорганизовать нашу шайку в некую социалистическо-коммунистическую пятую колонну и превратить Ирландию в революционное большевистское государство. А я все спрашивал, что же случилось с Матерью Ирландией, милой Кэтлин, дочерью Холиэна и ее Четырьмя зелеными полями; где же наше старомодное, безыскусное республиканство, за которое люди умирали в шестнадцатом году?..
В какой-то момент посреди всей неразберихи я словно узрел свет с неба, как апостол Павел по дороге в Дамаск, и понял, что мое призвание – беречь чистую и святую республиканскую идею, не допускать, чтобы ее исказили или опорочили. Я и другие хранители огня, искатели Грааля – нас, познавших святую истину, была всего лишь горстка.
Мы действовали по старинке, потому что старые способы – лучшие, от них ужас, как шип, вонзается человеку прямо в сердце. Ни свет ни заря в дверь стучат. Ты спускаешься и обнаруживаешь прибитое гвоздями к воротам платьице своей доченьки. Ты находишь на плите кастрюлю, в которой тушится мясо, заглядываешь внутрь – а там голова твоего пса. Террор. Да, террор. Священный страх Божий. Только он и может заставить человека вести чистую, праведную жизнь.
Джессика смотрела на профиль Деймиана, обрисованный непорочным светом витражей, видела, как тлеющий уголек на кончике его сигареты рисовал в воздухе иероглифы и как дым вырывался из губ.
– Был один парнишка из города Клонс в графстве Монахан. Он вышел из игры еще в двадцать первом и размяк, увлекся идеями социалистов. И коммунистов. У нас в пограничных графствах все было организовано как следует. Ну, когда-то. В Клонсе он держал танцзал: вход бесплатный для тех, кто готов послушать короткий социалистический эпилог перед последним вальсом и спеть «Интернационал». Мы его предупреждали, что нельзя так сбивать молодежь с пути истинного. Сам виноват, доигрался. Надо было прислушаться. Мы подожгли его заведение одной воскресной ночью; пожар вышел зрелищный. Откуда нам было знать, что он внутри – распаковывает новую партию брошюр международного социалистического движения? Мы не виноваты; его предупреждали. А он нас не слушал. Зря.
Англиканские мертвецы Слайго, белые, суровые и бесстрастные, взирали из своих мраморных усыпальниц без осуждения или злобы. За восточным окном взошла луна, и стекло наполнилось призраками. Сигарета почти догорела и выпала из пальцев Деймиана на плиточный пол. Джессика запуталась в паутине бессонницы, и оставалось лишь злиться, что убийцы спят сном алебастровых праведников, а она вынуждена ворочаться с боку на бок, танцуя с рыцарем, озаренным лунным светом [92].
Час ночи. Весь Слайго спал, кроме нее. Половина второго; два. Она слышала призраков, хлопанье крыльев под сводами; стены церкви взывали к ней голосами химер. Часы пробили без четверти три. Праздный уголок ее разума задавался вопросом, бьют ли часы, когда все спят и никто их не слышит, как вдруг призрачные шорохи и поскрипывания сложились в явственный мотив.
Бесконечная песня, начавшаяся с первого слога первого человечьего крика «Аз есмь!», который разнесся по саваннам прото-Африки и далее по всему миру, вдоль его запутанных миф-линий и над его легендарными пейзажами, по городам и пустошам, дворцам и донжонам, колокольням и казематам, базиликам и борделям; ручеек, река, поток голосов, вечно несущих прошлое вперед, в будущее, пробивающихся сквозь трещины и щелочки в темницах разума: гул и невнятное бормотание шарманки, звучащей то громче, то тише, то ближе, то дальше. Музыка рождала ассонансы и диссонансы, которые заставили Джессику подняться со скамьи, пройти по выложенному плиткой полу в ризницу и ступить в церковный двор, где музыка набралась силы и достигла звезд, как будто строгая кальвинистская геометрия церкви создала пузырь гармонической тишины. Джессика услышала рвущийся наружу восторг, языческую радость. Музыка была живым существом, потоком нежных нот, нанизанных на нотоносец, свернувшийся в узор – фигуру танцора. Уверенно ступая шаг за шагом, Джессика протанцевала в такт музыке по пустынным улицам и переулкам, мимо закрытых магазинов и припаркованных машин, домов, чьи двери были заперты до утренней побудки, – джига, рил, арабеск, павана. В танце ее вела музыка, и это была не иллюзия. Серебристые завитки, похожие на летний туман, низко и быстро стелились по булыжной мостовой, клубились вокруг ее лодыжек, шин припаркованных автомобилей, оснований уличных фонарей и телеграфных столбов. Джессика не смогла бы сопротивляться потоку, даже если бы захотела. Музыка увлекла ее в центр города, на небольшой мощеный двор между складами, рядом с прохладой и испарениями реки. Там, в луже прозрачного серебра, ждал шарманщик со своей обезьянкой, и его рука крутила рукоятку инструмента так, как будто он занимался этим с начала времен. Джессика упала на колени, погрузив запястья в серебристый свет. Пальцы шарманщика задвигались по ладам. Музыка загремела и зазвенела, отражаясь эхом от каменных складов, окружавших площадь. Водопад люминесценции полился из звуковых отверстий инструмента, и вместе со светом появились образы: серебристый лосось, золотая форель, прыгающие олени с ветвистыми рогами и коронами, кентавры, фавны, сатиры, лебеди и кабаны с золотой щетиной; крылатые лошади, ковры-самолеты, джинны, подобные греческому огню в бутылке; воины, воры, королевы и влюбленные; минотавры, псоглавцы, антропофаги с лицами на груди; русалки, мандрагоры, медные колоссы и боги со слоновьими головами; бодхисаттвы и бодхидхармы, многоголовые и многорукие; великий Белый кит, солнца золотой налив [93], Дикая охота; девственницы, цыгане и шуты, рыцари и драконы, Медузы и Андромеды; серебряные мечи, поющие мечи и мечи в камнях; вампиры и суккубы; инкубы верхом на оленях, козах и щуках; Венеры в раковинах. Франкенштейны, оборотни, Шерлоки Холмсы и доктора Ватсоны; окровавленный нож Джека-потрошителя и гигантские обезьяны на небоскребах, отбивающиеся от бипланов; Квазимодо и Призрак Оперы, Флэш Гордон в ракете в форме фаллоса; мстители-в-масках и люди-из-стали; сияющие летающие тарелки и акулы-людоеды; монстры из космических глубин и мотели, где обосновались маньяки: Джессика завороженно смотрела, как из древней шарманки льется блистающее, величественное шоу, воплощающее все мечты, которые когда-либо приходили на ум людям… Колесницы, запряженные лебедями, взлетающие к Луне, подводные аппараты из оружейной стали, работающие на тайной энергии атома. Что-то внутри нее пело – голос, которого она никогда раньше не слышала, звучал в контрапункте. Под ее пальцами серебристая музыкальная материя обретала вязкость и текстуру, становилась волокнистой, плотной: лепи, ваяй, тки. Шарманщик двинулся к ней, как будто улыбаясь заросшими глазницами. Джессика почувствовала, что ее пальцы, руки, все тело вплетены в полотно воображения, охватывающее не только Слайго, но и всю страну с востока на запад, с севера на юг, из прошлого в будущее, от начала до конца. Песня внутри нее превратилась в агонию безответной экспрессии, а из шарманки полились новые формы, новые фантазии: доска, украшенная человеческими руками, колесо из плоти и с глазами на ободе, нечто в виде человеческого легкого с костяным клювом, пара волынок цвета человеческой кожи, с ногами, отсеченными на уровне колен, корабль с лапками насекомых и ветряной мельницей на палубе. Шарманщик навис над Джессикой и прекратил музицировать, чтобы взять ее лицо в ладони и заставить взглянуть на свой безглазый лик; его зубы обнажились, предвещая улыбку, предвещая слово.