Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 43)

Несмотря на весь гнев, въевшийся в черты этого лица, как давно засохшая кровь, Джессика их узнала. Они принадлежали Деймиану.

Существо, похожее на Деймиана, присело на корточки, опираясь всем весом на связку копий. Нахлынула невыносимая вонь мочи.

– Отпусти ее, – сказал он. По-английски.

Хватка на руке Джессики ослабла. Она вытащила саднящую руку из дыры и побежала в туман. Стремительная темнота на сером фоне, нечто полиморфное, меняющее очертания и направление, ринулось на нее с шумом хлопающих крыльев, щелканьем клювов – птицы, сбившиеся в такую плотную стаю, что превратились в почти единый организм. Скребли когти, сверкали глаза-бусинки. Джессике пришлось вернуться к камню, откуда за ней наблюдало и ждало ее нечто похожее на Деймиана.

– Ты была такой тщеславной, – произнесло существо голосом, подобным ветру на лезвии каменного ножа. – Ты действительно поверила, что создала меня из своих мечтаний? Я знаю, что ты об этом думала; и это правда. Я – вещество, из которого состоят сны, включая ночные кошмары, но не ты призвала меня к жизни. Она действует искусно; вознаграждает любовью и ненавистью. Она оттолкнула тебя и направила ко мне – она знала, что ты мне доверишься и я уведу тебя прочь от защитников, к ней.

– Я! Тебе! Поверила! – крикнула Джессика. Слова застряли в тумане и растворились в нем, словно капли дождя в океане.

– Так и должно было случиться. Я создан для того, чтобы ты мне верила. Кто может устоять перед воплощением своих желаний?

– Ты убил шарманщика.

– Он был создан для того, чтобы погибнуть от моей руки – и чтобы ты еще сильнее мне доверилась. Ты сомневалась, стоит ли идти за мной или вернуться в город. Но когда ты узнала, что есть некто, разделяющий то единственное качество, которое – по твоему мнению – делало тебя одинокой и уникальной, ты решила, что шарманщик – всего лишь фагус, он не мог умереть, потому что никогда не был по-настоящему живым. Он был всего лишь фрагментом твоих грез, вырванным из Мигмуса и на время обретшим плоть и кровь. Как и я. Я существовал испокон веков: молодой герой-воитель, защитник и освободитель своего народа, обреченный на славную гибель в расцвете лет.

О да, я живу с незапамятных времен. Меня звали Скриахах Бегущий-с-волками, Пламя Леса [94]. Я был Псом Кухулином и Влюбленным Диармайдом, который встретил свой конец на этой самой горе [95]. Я сражался с викингами и норманнами. Я был лесным бандитом и вором. Я возглавил последнюю бестолковую атаку в Битве у Желтого брода [96] и болтался на виселицах, установленных по приказу Кромвеля и Славного Короля Билли. Собаки лакали мою кровь и таскали мои кишки по булыжникам Дублина. Я был стриженым парнишкой, взявшим в руки отцовскую пику [97], и Барри Линдоном, отважным разбойником [98]. Я был Кевином Барри [99] и Неистовым парнем из колоний [100]. Я был эталонным «Объединенным ирландцем» и братом-фением [101]. Я видел, как французы сдались в Битве Черной Свиньи [102] и как вспыхивали мушкеты англичан, когда они пошли в атаку. Я погиб под развалинами Главного почтамта во время Пасхального восстания, и матери, сестры, возлюбленные оплакивали меня. И я был Деймианом Горманом, мятежником-республиканцем, молодым героем-воином нового государства – но при этом старым и даже древним идеалом. Говорят, в этом веке нет места героям, мифам и легендам, но человеческая природа не меняется. – Он поднял глаза и напрягся, словно почуял добычу или хищника. – Она пришла. Мой труд окончен.

Вторая тень приблизилась сквозь туман, очертаниями она напоминала человека, но была не человеческих размеров: обезьянка шарманщика ковыляла на задних лапах в жуткой пародии на ходьбу. Зверек ухмыльнулся Джессике, оскалил клыки, разинул пасть. Из пасти что-то вырвалось – голова, крошечная женская голова, сияющая золотом. Нечто подалось вперед, и пасть обезьяны лопнула на уровне плеч. Показались руки, груди, торс. Золотые пальчики спустили обезьянью пасть вниз по изгибу бедер; казалось, змея сбрасывает старую шкуру. Женщина была теперь в два раза больше, чем когда только вырвалась из пасти зверька, и продолжала расти. Пустая оболочка прилипла к ступне, и вновь прибывшая стряхнула ее, отбросила куда-то назад. В тумане спикировали птицы, набросились на падаль. Прекратив изменяться, женщина шагнула вперед. Ее наготу окутывало золотое сияние. Она собрала туман в пригоршню и из него соткала для себя облачение – свадебное платье из кремового шелка, украшенное вышивкой в виде роз. Она протянула Джессике безупречную руку.

– Дорогая моя.

Так звучат колокола подводных городов; затонувшие карильоны [103].

– Доченька моя.

Концепцию Тиресия о миф-линиях как о путях психической энергии, наложенных на физический ландшафт поколениями людей, посвятивших себя выдумыванию и рассказыванию историй, я принял без особых трудностей. Понятие незримой географии, примыкающей к обычной, известно народной антропологии: расположение камней и местных ориентиров, размещение религиозных объектов вдоль «лей-линий» в южной Англии, китайских «лун-мэй» – «драконьих линий», путей песен, проложенных в первобытной Австралии предками, когда те пробудились после Времени сновидений [104]. Некоторое недоумение вызвало то, что новые знакомые называли «Мигмус». Из поведанного Тиресием посреди предрассветной мглы, пока мы ехали в машине, – один психиатр, один мастер росписи по керамике (все еще страдающий от непредсказуемых приступов слепоты и искаженного зрения) и двое бродяг (по сути, переодетые ангелы) – у меня сложилось впечатление о вселенной, довольно маленькой, довольно близкой к нашей собственной и хранящей все человеческие воспоминания и плоды воображения. О податливой матрице, на которой мы что-то бессознательно запечатлевали посредством процесса мышления как такового; независимой области, доступной лишь определенным людям в редкие моменты трансцендентности.

Я смог понять, хотя и смутно, что Мигмус – этакая духовная канализация, куда стекают человеческие мысли и символы, и из их скопления разум, наделенный особым талантом, может создавать так называемые фагусы. Вот что совершенно сбило меня с толку, так это суть и устройство необычной силы Гонзаги. Носики от чайников, жестяные значки «Легиона Марии», птичьи перья, крышки от бутылок, пачки из-под сигарет, камешки, флаконы с разноцветным песком и фантики от конфет: по его словам, эти предметы вот уже больше дюжины лет помогали защищать Джессику от потусторонней силы Эмили Десмонд, и теперь благодаря им же предлагалось бросить ей вызов прямо в средоточии власти и могущества.

В первый раз, когда Тиресий перевел абракадабру своего напарника в просьбу остановить машину на унылом деревенском перекрестке где-то в трех милях от Коллуни, я отказался, и тут Гонзага бросился вперед с заднего сиденья, чтобы схватиться обеими руками за ручной тормоз. Святые раны! Мы все могли там и остаться. Пока один бродяга копошился в придорожной канаве, другой попытался объяснить мне природу их магии – «гиромантии» [105], как они ее называли. Точно я понял с его слов одно: форма важнее содержания; узор, выкладываемый вдоль миф-линий из предметов, хранившихся в мешке, наделял их силой – и вместе с тем сами предметы должны были обладать определенным качеством, чтобы узор получился действенным. Каким особым качеством обладал клок овечьей шерсти, который Гонзага с торжествующей ухмылкой сорвал с забора из колючей проволоки, было совершенно вне пределов моего разумения. Этот внезапный перерыв стал первым из пятнадцати на пути в Слайго. С каждой остановкой и последующей вылазкой на обочину терпение Колдуэлла явственно приближалось к роковому рубежу.

Весь предыдущий день прошел в наблюдении за часами и проверках повязки на глазах Колдуэлла. Для него оказалось ужасным ударом обнаружить утром все ту же непереносимость дневного света. К вечеру улучшения по-прежнему не было, и все почти отчаялись. Мы занялись составлением и пересмотром бесконечных таблиц с расстояниями, временными отрезками и скоростями; никто не смел упомянуть, что уже может быть поздно – и не «наверное», а «почти наверняка». Во мраке следующей долгой ночи Колдуэлл попросил меня в случае, если к рассвету к нему не вернется нормальное зрение, продолжить путь самим. Волею судьбы – или, возможно, благодаря настойчивым и искренним молитвам, – сняв повязку для проверки в три часа утра, мы услышали заявление, что реки и потоки света тускнеют, а к четырем Колдуэлл уже мог видеть комнату, пусть и немного размыто, при свете электрических ламп. Мы обошлись без завтрака, едва не обошлись без оплаты счета – пять фунтов, три шиллинга и четыре пенса, господи! – прыгнули в машину и уехали до того, как первый петух разбудил Маллингар.

Слайго ворочался во сне, когда мы неслись сквозь него, остановившись лишь раз, чтобы позволить Гонзаге покопаться в мусорном баке в поисках особо чудесной сломанной трубки из вереска и пустой жестянки из-под табака марки «Облезлый орех Огдена» [106]. Мы выехали с Драмклифф-роуд, и я во второй раз за месяц припарковался у ворот Крагдарра-хауса.

Пространство бывает более устойчивым измерением, чем время, – случается, вернувшись в некое место, ты понимаешь, что с последнего посещения не прошло и минуты. Некоторые великие города обладают этим качеством. На самом деле это неотъемлемый фактор их величия. Но то же самое случается и с перекрестками, сохраненными в нетронутом виде благодаря хитростям освещения. В почерневших руинах Крагдарры я продолжал слышать смех поэтесс, звон бокалов с шерри, шорох тафты и шелест старых книг, потревоженных на библиотечных полках.