Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 31)
Джессика бы с удовольствием кому-то поведала про эти шестнадцать дней, но с первого свидания действовал безмолвный договор о секретности. Она ссылалась на Эм или Роззи, когда врала родителям, но со временем они явно начали задумываться, не появился ли в ее жизни мужчина; значит, скоро возникнут вопросы. Чете Колдуэллов ни при каких обстоятельствах нельзя было узнать, что их дочь встречается с командиром отряда ИРА.
Утолять потребность в исповеди в каком-то смысле помогала Джокаста. Младшая сестра всегда была надежной, как скала или апостол. Покрасив рукомойник в черный цвет или расплавив снятую с винных бутылок свинцовую фольгу и вылив результат в сливное отверстие, можно было рассказать об этом Джокасте и ощутить двойное удовлетворение: от признания и от осознания того, что сестра скорее унесет тайну в могилу, чем кому-то выдаст. После полуночи Джессика регулярно оказывалась на краешке кровати Джокасты и наслаждалась катарсисом: она сама себя разматывала, как спутанный клубок шерсти. Даты, время, точные анатомические координаты каждого поцелуя и его оценка по шкале от единицы (по-братски, в щечку) до десятки (дух захватывает); надежды, безумные романтические мечты, фантазии. Джокаста сидела и слушала, молчаливая, лучащаяся собственным необычным внутренним светом. В раннем возрасте она решила сориентировать свою жизнь по оси, отличной от оси остального человечества. Джессика подозревала – ее признания непонятны сестре в той же степени, что и суждения из области аналитической химии. Пробираясь в свою комнату – и на время превратившись из спутанного клубка в ровный моточек, – Джессика слышала щелчок закрывающейся двери спальни. Ей ни разу не удалось поймать преступницу за руку, но она знала: Дрянь шпионит.
«Ну и пусть подслушивает, – свирепо подумала Джессика. – Маленькая сучка, наверное, завидует».
Она не признавалась Джо-Джо лишь в растущей тревоге, которую вызывало ее разыгравшееся воображение. С той поры, как начались сеансы с доктором Руком, видения приобрели необычную яркость, и поначалу это радовало; личная реальность, которую можно призвать и наложить поверх капустной вони мэнгановской кухни и чавканья клиентов, пережевывающих «Ланч покупателя», была как бальзам на душу. Но Джессика теряла контроль. Грезы являлись без приглашения – на кухне, у столиков, в трамвае, за ужином с родителями, во время прослушивания радиопередач. Нисходили, словно
Этот иной, изначальный Дублин с каждым днем становился все ближе к настоящему Дублину. Они так переплелись, что кусочки чужого города проникли на знакомые улицы. После безрезультатного раунда кровопролитной войны с Толстухой Летти Джессика удалилась в женский туалет, чтобы выкурить «Вудбайн», и призвала видение, в котором сидела по одну сторону непреодолимой библейской пропасти, разверстой между Раем и Адом, в то время как обидчица расположилась на гигантской железной сковороде по другую и узколицые демоны поливали ее собственным жиром: визжащая голая масса тающего сала.
Вопль, донесшийся из кухни, заставил все вилки в ресторанчике замереть над тарелками с «Ланчем». Джессика выскочила из туалета и узнала, что целая кастрюля кипящего жира каким-то образом вылилась на Толстуху Летти.
– Окатило лицо и грудь, – повторял потрясенный Брендан. – Кастрюля просто упала с плиты. Летти к ней даже не притронулась. Просто взяла и упала.
В каждом психологе есть – точнее, должно быть – кое-что от бульварного сыщика, а в каждом сыщике – кое-что от психолога. Оба исследуют мотивы, побуждения и желания, похожие на пирамиду фрейдистских персиков, требующих осторожного обращения – ведь если в поисках истины потрогать не то, вся конструкция развалится.
Поэтому я с немалым удовольствием примерил плащ, который носили до меня Холмс, лорд Питер Уимзи, Пуаро и другие достойные личности, и отправился в сопровождении метафорических суетливых ищеек исследовать прошлое Джессики Колдуэлл.
По моим расшифровкам сеансов выходило, что ее удочерили (предвижу на горизонте бурю, которая неизбежно грянет в тот роковой час, когда Джессика узнает, что те, кого она всю сознательную жизнь называла мамой и папой, никогда не были ее настоящими родителями), вследствие чего я первым делом позвонил в Бюро государственных архивов в Четырех судах [68]. Я не особенно надеялся установить личности ее настоящих родителей и не был чересчур разочарован, когда клерк перезвонил и сообщил об отсутствии упоминаний о Джессике Колдуэлл. Мое разочарование скорее относилось к тем идиотам, которые во имя драгоценной «национальной идеи» бессмысленно уничтожают прошлое нации; слишком многое из наших летописей сгорело во время оккупации Четырех судов республиканскими войсками в 1922 году, за которой последовала осада и бомбардировка (осколочными снарядами, господи!) солдатами Свободного государства. Все же у меня была одна конкретная зацепка: душераздирающий рассказ Джессики о том, как солдаты сожгли заживо ее родителей, могла относиться только к пожару, устроенному «черно-пегими» в Корке во время Войны за независимость в отместку за засаду, в которой дюжина их соратников получили ранения, а один был убит.
Поэтому я отправился в мятежный город, снял на одну ночь номер в довольно роскошном (и, к моему последующему сожалению, чрезмерно дорогом) отеле на Патрик-стрит и приступил к расспросам. У жителей Корка хорошая память. Убедившись в безупречности моих националистических убеждений, люди в баре отеля охотно (и даже с огоньком в глазах) поведали о событиях интересующей меня ночи.
Опираясь на описания Джессики и свидетельства местных жителей, я сузил зону поисков до той части Торговой набережной на северном берегу реки Ли, откуда видно колокольню церкви Святой Анны. На следующее утро, подкрепившись завтраком настоящего детектива – беконом, рубцом и местным кровяным пудингом под названием «дришин», – я пересек реку, чтобы продолжить расследование.
Торговая набережная была очередным напоминанием о мрачном историческом периоде, от которого наше государство еще до конца не оправилось. Элегантные городские дома, построенные в XVII веке сообразно утонченным вкусам коркского торгового сословия, превратились в почерневшие фасады, подпертые батареями бревен и балок во избежание окончательного обрушения в воды Ли. В любом другом городе их бы давно снесли как оскорбляющих гражданскую гордость; в мятежном Корке, который в каждом восстании был на стороне слабых, их сохранили как памятник варварству «черно-пегих». Во всем ряду уцелел только один дом. Всегда найдется упрямец, который стоит на своем как во время пожара, так и после, когда уезжают выжившие и приезжают застройщики. Местным крепким орешком оказалась миссис Маккуртейн, девяноста двух лет от роду, скрюченная от артрита. Она рискнула пригласить меня на чай с фруктовым пирогом, чтобы вспомнить ту ноябрьскую ночь.
– Погибло всего двое, и не знаю, надо ли радоваться, что жертв оказалось так мало, или гневаться, что они вообще были. Из дома номер восемь. Мэннионы. Оба умерли в огне. Их отрезало – этаж-то был четвертый, понимаете? Когда прибыли пожарные, «черно-пегие» перере́зали шланги. На улице растянули одеяла и брезент, чтобы бедняги могли спрыгнуть, и все кричали: «Прыгайте, прыгайте, ради Христа, прыгайте!» Мы уже и думать забыли, что наши собственные дома догорают прямо сейчас, что их уже не спасти, ведь для мужчины, женщины и ребенка еще оставалась надежда. Я вам уже говорила, что это была девочка? Да-да, совсем малышка, благослови ее Боже, и такая ужасная история с ней приключилась. Отец уже хотел выбросить ее через окно, а следом и жену, как вдруг пламя загудело и крыша рухнула – в общем, мы не смогли им помочь. Но девочка выжила. Ее защитил оконный проем, кто бы мог подумать! Мы все кричали ей, чтобы прыгала, однако она боялась – очень уж высоко, а ей годика четыре, не больше.
Затем из толпы вышли два лудильщика. Мы не знали, кто они такие, откуда взялись и зачем пришли в Корк, но не успел никто сказать ни слова, как они вошли в дом – прямо в огонь, понимаете? Взяли и вошли. Я там была и все видела собственными глазами, так что слушайте: тот, который вошел первым, – маленький и смуглый, как итальяшка, – он рассыпал что-то вроде пыли из заплечного мешка, и там, куда попадала эта пыль, пламя гасло. Потом мы увидели их в огне рядом с девочкой. Мы все кричали «Бросайте ее, бросайте!», но второй – высокий и худой – взял малышку на руки и отвернулся, как будто собираясь идти назад сквозь пламя. Не прошли они и двух шагов, как раздался ужасный грохот! Наверное, взорвался газопровод или что-то в этом духе, и огненный шар выбил оставшиеся окна. Пламя взметнулось на сотню футов, честное слово, мне это пожарный сказал. Ну, мы уж было решили, что еще двое бедолаг, два отважных идиота, отправились к Создателю, и несчастное дитя с ними. Почему они не послушались нас и не выбросили ее из окна? А потом я увидела, что пламя в коридоре погасло, словно свечку задули, и они вышли из дома с девочкой на руках, как если бы вернулись после воскресного дневного променада по набережной Кроссхейвен. Опустили малышку на землю и в общей суматохе растворились в толпе, никто даже не сообразил с ними поговорить. Не стали ждать благодарностей, и мы так и не узнали, что это была за парочка, откуда взялась. Пришли и ушли без единого слова. Если бы не они, в доме номер восемь не выжил бы никто. Я-то знаю, я все видела собственными глазами, и другие люди тоже видели, они вам расскажут – случившееся не назовешь иначе как чудом, настоящим чудом по воле Господней.