Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 33)
Покинув тоскливые руины большого дома, я через перелаз в конце рододендроновой аллеи попал в Брайдстоунский лес. Двадцать лет могут охватить жизнь и смерть даже такого великого поместья, как Крагдарра, но для леса это все равно что день вчерашний, если процитировать гимн [69]. Вдоль опушки нашлись следы робких попыток заняться сельским хозяйством – несколько распиленных бревен, отсырелые горки опилок, неуклюжее подобие посадки на пень, – но дальше я шел по лесу, которого не касалась рука человека. Как и повсюду в диких землях, пустошах, казалось, что некий колоссальный и примитивный разум притаился в каждой веточке, листочке, побеге папоротника и весеннем цветке. Однако было еще одно сверхъестественное ощущение, исключительное свойство Брайдстоунского леса: как будто за тобой наблюдают. Я вспомнил о предупреждении бармена в «Линкс», когда тот узнал о моих планах. «Люди говорят, там призраки водятся. Ну, сам-то я не заходил так далеко, чтобы проверить, но, уверяю, там все кажется очень странным». И в самом деле. Может, не призраки, и все же
Путь мой лежал вверх, к главной цели – Невестиному камню. Преодолев несколько сотен ярдов, как мне казалось, в верном направлении, я внезапно обнаружил, что иду по склону не вверх, а вниз. Разобравшись с ориентирами на местности, я двинулся вдоль ручейка куда следовало, сделал небольшой крюк вокруг густых зарослей ежевики и вновь заблудился. Ручей, который должен был остаться слева, звучал справа. Предположив, что случайно повернул лишний раз, я исправил ошибку, продолжил путь и снова оказался возле мертвого дуба, который послужил мне изначальным ориентиром.
Окончательно растерявшись, я сверился с маленьким компасом, встроенным в набалдашник трости, и последовал за стрелкой, не сводя глаз со своих ступней. Примерно через сотню шагов я начал испытывать нарастающее чувство дезориентации – верх и низ, лево и право тревожным образом сместились. Я упорствовал и, продвигаясь вперед, начал осознавать растущее чувство сопротивления, своего рода мышечную инерцию, как будто воздух сгустился. Мне потребовалось двадцать минут, чтобы преодолеть столько же ярдов. Давление исчезло внезапно. Я чуть не упал от изнеможения. По моим прикидкам, от припаркованного автомобиля я удалился менее чем на четверть мили, но казалось, что я пробежал все десять. Пока я пыхтел и задыхался, как семидесятилетний старик, меня охватила пренеприятнейшая разновидность дезориентации. Я все еще поднимался в гору, но угол подъема как будто увеличивался, пока не возникло ощущение, что я взбираюсь по почти вертикальной стене, поросшей зеленью. Глаза мои свидетельствовали, что лес поднимался плавно, переходя в склон Бен-Балбена; тело же настаивало, что передо мной истинный Маттерхорн!
Цепляясь изо всех сил за каждую доступную опору для рук и ног, я стал замечать птиц: скворцов, сорок, ворон, воронов, тезок-грачей [70] и прочих предвестников дурного. Кроны деревьев почернели от них. Я цеплялся за корни и наблюдал, как стаи прибывают. Словно по команде, они одновременно взлетели и кинулись на меня.
Я помню очень мало – хлопающие крылья, мелькающие желтые клювы, чешуйчатые лапы и острые когти. Помню, как повис на одной руке, ухватившись за что-то, а другой бил своей швейцарской горной палкой, круша полые кости и трепыхающиеся крылья; помню карканье, вопли и шелест перьев. Клювы тянулись к моим рукам, глазам, щекам. Черный вихрь поглотил меня. Я лупил, отбивался палкой, но тщетно! Трава, за которую я цеплялся, порвалась, и я покатился вниз по склону. Деревья, камни, пни, шиповник надвигались на меня. Я чудом не разбился. В конце концов я остановился в зарослях дрока менее чем в десяти футах от мертвого дуба, весь в синяках, царапинах, вымазанный в грязи и лишайнике; в остальном я оказался значительно целее, чем полагается после падения с обрыва высотой четверть мили.
Брайдстоунский лес или дух, который им управлял, не пожелал проникновения кого-то вроде меня. Дрожа от запоздалого шока, я поплелся по кроличьей тропе через опушку леса к Драмклифф-роуд.
Стаканчик французского коньяка в баре отеля помог восстановить силы. От столика у окна было видно птиц, которые все еще кружили над Брайдстоунским лесом на другом берегу залива.
Бродягам сопутствовала удача: путешествуя то с сердобольными водителями, то зайцем, они без происшествий добрались ранним вечером до долины реки Бойн и курганов. Шесть тысяч лет легенд и преданий сплелись вокруг мегалитических кладбищ Наута, Даута и Ньюгрейнджа в такой мощный узел миф-линий, что его невозможно было блокировать у источника. Пять лет назад Тиресий и Гонзага трудились целый сезон, выплетая сложную двойную спираль из извилин вокруг малых узлов и октав, изолируя мигмусовую энергию курганов от узора миф-линий этой сельской местности. Долина реки Бойн оставалась ключевым стратегическим объектом. Если бы Антагонист восстановил контроль над энергиями, скопившимися там за шесть тысяч лет человеческого воображения и генерирующими фагусы, сдерживание как таковое могло бы оказаться под угрозой. Повсюду были протофагусы, они клубились над землей, подобно мареву; казалось, в каждой живой изгороди и роще обитает не то злобный Фир Болг [71], не то Зеленый Джек. Ощущение потока силы, текущего вдоль миф-линий к фокусу в курганах, настолько ошеломляло, что Тиресию пришлось отказаться от очков. Гонзаге повезло куда меньше; он не мог запросто отключить свои чувства. Он шел, словно мучимый нечистой совестью, то и дело останавливаясь, чтобы подергаться и вытряхнуть голоса из головы.
К тому времени, как они достигли первой извилины, уже сгущалась тьма. Цель пути находилась в малом хордовом узле на лесистом холме, известном как Таунли-Вуд, у речного входа в старое поместье, заброшенное во время Войны за независимость. Они ощупью пробирались в сумерках через мусор, оставленный участниками пикников в начале сезона. Гонзага случайно ткнул пальцем в частично разложившийся кондом.
– Сей гражданин воображал напрасно, что Мать Ирландия такого не приемлет… – посетовал он.
Они нашли извилину при последних лучах солнца, пробивающихся между деревьями. Узор был полностью погублен. Кто-то нанюхал погребенные фрагменты и выкопал, как будто орудуя бивнями, а потом растоптал. Ущерб усугубил и выжженный центр поляны. Гонзага принюхался.
– Пука.
Современная форма пуки представляла собой результат демифологизации, длившейся веками, – он стал еще одни членом пантеона великих и малых фейри, деревенским Паком, обычно добряком, хотя и склонным периодически к мелким шалостям по хозяйству. В древнем своем облике пука был грандиозным и ужасным воплощением самого леса, чьи корни уходили в память предков, запечатлевшую мохнатых мамонтов из окраинно-ледниковых земель – именно эти сильные твари с бивнями являлись в ночных кошмарах к обитателям мезолитических стоянок.
Таунли-Вуд погрузился во тьму. Тиресий слишком много лет следовал за миф-линиями, чтобы ее испугаться, и все же, когда Гонзага медленно и элегантно, как танцор, повернулся на почерневшей от огня поляне, его напарник ощутил чье-то холодное прикосновение к затылку.
Гонзага издал бессловесный крик и ткнул пальцем. Тиресий мгновенно нацепил очки. Таунли-Вуд превратился в скопление бледного тумана и рек пастельного сияния. Бродяга посмотрел туда, куда указывал Гонзага. В нескольких ярдах от них в неглубокой лощине копошился, постепенно растворяясь, спутанный светящийся червь. Промелькнули лица: гомункул с лошадиной головой, морской кот, сатир, вервольф, вепрь… А потом все исчезло, вернувшись в Мигмус.
Ночь провели у оскверненной извилины: наблюдали, слушали, ждали. Гонзага превратил две срезанные ветки орешника в длинные шесты. Пока Тиресий, бормоча и тревожась, бродил по пограничным землям Страны сновидений, он высыпал содержимое своего мешка на обугленную землю. Его пальцы с проворством ясноглазых зверьков перебирали разбросанные предметы, касались, взвешивали, изучали, отвергали. Засушенные цветы, осколки посуды, значки Молодежного клуба, кости, птичьи перья, обрывки ткани, медальоны Непорочного Зачатия [72], сломанные украшения, монеты, крышки от бутылок; те, что выдержали проверку, он прикрепил к шестам короткими отрезками бечевки и нитями для пришивания пуговиц. Автомобилисты и другие участники движения на Дублинском шоссе были настолько удивлены видом двух бродяг, размахивающих чем-то вроде маленьких майских деревьев, что, само собой разумеется, даже не притормаживали, не говоря уже о том, чтобы предложить их подвезти.
Несмотря на грандиозные отзывы и длинные очереди за билетами, фильм Деймиану не понравился. Джессика рассердилась на него, потому что он не насладился тем, чего она так долго ждала. Кроме того он заставил ее мучительно покраснеть, когда громко рассмеялся над Эрролом Флинном, который, размахивая саблей, прыгнул с батута, спрятанного в декорациях тропической Панамы (не той, которую надевают на голову), скорее похожей на Пальмовый домик в Ботаническом саду, чем на Испанский Мэйн. Деймиан оказался единственным в кинозале, кого эта сцена развеселила.