Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 23)
Двадцать миль под дождем – это вам не шутки, только дождь и анаграммы; ни одной достойной души, достаточно щедрой, чтобы сберечь кожаную обувь бродяги, предложив его подвезти. Воспользовавшись временным убежищем среди живописных руин замка на берегу, Гонзага уткнулся носом в землю и, сопя, начал выискивать новые сокровища для своего мешка.
– Что за денек, что за погода и что за время года, – нараспев произнес Тиресий, созерцая дождь, падающий с серого неба.
Не найдя ничего стоящего, путники двинулись дальше сквозь бесчисленные миллионы капель, по дороге, льнущей к морю, мимо сосен, тактично прикрывающих от алчущих взоров летние прибрежные резиденции вкупе с привычками их арендаторов-толстосумов. Впереди взмыли струйки дыма и островерхие крыши деревни, куда бродяги и держали путь, а дальше и выше – склоны гор. Тиресий попросил коллегу немного подождать, пока он насладится пейзажем.
– Сравнимо с видом на Монте-Карло или с той часто восхваляемой дорогой, что ведет на юг из Неаполя в Сорренто, овеваемая дыханием Везувия, – ты согласен, Гого? Однако я скоро помру от этих ботинок. Точнее, ежели перевести с ирландского, придерживаясь буквалистского подхода, «эти ботинки, они меня убивают» [32].
Они отдохнули у подножия небольшого обелиска [33], одиноко высившегося на ничем не примечательном коровьем пастбище у дороги.
– «Воздвигнут в память о генерал-майоре Роберте Джоне Россе, которому во время войны с колониями в 1814 году поистине удалось захватить и сжечь Белый дом, но сперва он угостился президентским обедом, еще не успевшим остыть на столе, и освободил президентский винный погреб. По-видимому, в меню была перепелка», – прочитал, ворча и пыхтя, Тиресий выгравированную на камне надпись, одновременно снимая ботинки; сначала левый, затем правый. – Ох и ах, Гого; простые удовольствия, они пробирают до глубины души. Ох… ах…
Гонзага подобрал пару каменных осколков, отвалившихся от заявки Роберта Джона Росса на бессмертие, внимательно осмотрел и швырнул через плечо. Тиресий достал из жилетного кармана пару квадратных очков с толстыми стеклами. Внутри линз переливалось и вихрилось арлекинское многоцветье. Бродяга аккуратно нацепил проволочные дужки на свои уши в золотушных язвах и продолжил:
– Сдается мне, Гого, настало время для краткой разведки, после которой мы вкусим непревзойденный чай «Эрл Грей», славящийся своими чудесными тонизирующими свойствами.
– Скофу? Лезу?
– Пожалуйста, немного терпения, пока мои старые усталые органы зрения приноровятся… Да, кое-что есть. Течение миф-линии довольно точно повторяет геоморфологический ландшафт. Очевидно, здесь не было никаких человеческих поселений и мифической активности до того, как пейзаж стабилизировался после ледникового периода. Я различаю беспорядочное скопление мелких узлов вдоль речной долины, и, похоже, вдоль береговой линии имеется октава истлевших миф-отголосков. Место, которое мы попираем своими непревзойденными ходулями, представляет собой фокусную точку одного такого старого, угасающего отголоска – скорее всего, времен раннего каменного века, когда здесь располагалось некое поселение. Ужасный беспорядок. Я пытаюсь отделить мажорные октавы от минорных обертонов. Да… да, вот и они. Посмотри вон туда, Гого. Видишь?
Гонзага присел на корточки и, прищурившись, взглянул в нужную сторону. Дрожащий указательный палец Тиресия был устремлен на невысокую гору с плоской вершиной на краю массива, образующего открыточный фон для деревни в долине.
– Йоорвыдх лезу?
– Главный хордовый узел. Прямо в высшей точке, – подтвердил старик. Он снял квадратные очки с внушительного шнобеля, любовно завернул в пергамент и возвратил в карман у самого сердца. – Любезный товарищ, как насчет той давно обещанной чашечки жидкого нектара? Завтра будет вдосталь времени для предначертанных дел. Нынче же отдохнем, восстановим силы, разомлеем и вкусим блаженства в деревне Ростревор. – Засаленные пряди, целую вечность не видавшие гребня, всколыхнулись, когда он кивнул на тучи, рвущиеся под тяжестью собственного дождя. Вечерний свет разбавленной охрой заструился по склонам гор и залил деревню. – Видишь, дорогой Гого, стихии и те соизволили нам улыбнуться.
– Дадьтцав лимь в упит, тоэ амв ен уштик, – проворчал Гонзага и, подняв из травы выброшенную кем-то крышечку от бутылки красного лимонада «Кантрел и Кокрейн», сунул находку в карман. Достал из нагрудного патронташа металлический цилиндрик, открыл и высыпал несколько крупиц черного чая в железный котелок, болтавшийся до того на его поясе. – Евдрзаи оксрёт. У ямен инго тябло.
Кабаньи копыта, кабаньи рыла: стадо громадных кабаняр прискакало с трясин Маллингара и Килдэра на денек и заполнило свободные стулья, шлепаясь вокруг столов, как жирная ветчина, безжалостно втиснутая в апоплексически тесную твидовую куртку и штаны из чертовой кожи. Кабаняры неизменно сидели так далеко от своих женщин, как только позволяла геометрия помещения. Бросив взгляд на эти пирожки с салом, завернутые в ткани с цветочками, на щеки оттенка телятины в консервном узилище, вряд ли кто упрекнул бы любого кабаняру за желание предельно увеличить дистанцию между собственной персоной и дражайшей супружницей. Отчего у ирландских женщин так быстро отрастает внушительная моногрудь и прилагаемый к оной монозад? И каков секрет туалетной воды «Жена фермера», чей своеобразный букет – пьянящая смесь выделений перезрелого возраста и жира, разогретого сжатием до точки спонтанного возгорания, – они источают?
Джессика всей душой ненавидела вторники, когда влекомые жаждой покупок, колышущиеся орды краснощеких сельчан вываливались на платформы вокзалов Конноли и Пирс и неслись, словно стада призовых особей ландрасской породы, к блистающим свинарникам «Клерис», «Браун-Томас» и «Суитцерс». Наблюдая, как клиенты, подергивая брылями, пережевывают очередной шматок мясца с овощами, она представляла себе, что в каждой голове с поросячьими глазками бесконечно повторяется песенка: «Ням-ням, свиной задок, картошечка да капустный листок; ням-ням, свиной задок, картошечка да капустный листок…»
Визитеры классом повыше – стряпчий, банковский клерк, бухгалтер, маклер, администратор универмага – по вторникам из-за фермеров с их женами держались подальше, и за утрату чаевых вкупе с ритуальным обезличенным флиртом Джессика презирала свинолюдей. Вторники навеки сплавились в ее сознании с вонью капусты, тушащейся в здоровенных чанах, и ритмичным движением деревенских челюстей.
Шумно ворваться через распашные двери в парной жар и смрад кухни. С грохотом опустить тарелки в раковину; посмотреть на часы – кажется, опаздывают, а может, стоят или идут, наоборот; перевести дух, прислониться к прохладному холодильнику, выдохнуть «О господи…», воспылать безответной любовью к сигарете «Вудбайн», быстренько выйти обратно через громкие распашные двери, прихватив еще четыре порции фирменного блюда «Ланч покупателя».
Когда Джессика в очередной раз покидала кухню, навстречу попалась заклятая вражина – Толстуха Летти, и без насмешки, как обычно, не обошлось:
– Похоже, болотник за шестым столиком втюрился. Спрашивал, когда у тебя заканчивается смена, ну и так далее…
Когда Джессика возвращалась, а Толстуха Летти выходила, настал момент для реванша:
– Пожалуйста, сообщи джентльмену за шестым столиком, что его рожа смахивает на какашку, пролежавшую в сортире три дня.
И вновь они поменялись местами. Толстуха Летти:
– Какая же ты черноротая дрянь, Джессика Колдуэлл.
Грохот двери и тарелок.
– А тебе, душечка Летти, стоило бы раздвинуть ноги и уступить право голоса своей дырке в жопе – от нее толку будет куда больше.
И следующий раунд:
– По крайней мере, Эймонн приедет за мной на машине и отвезет в Феникс-парк на концерт – выкуси, Джессика Колдуэлл.
Спустя два обслуженных столика, три прибранных и один оплаченный счет:
– Твой Эймонн, он же в Силах обороны, да? Каково это, все делать по команде? Раз-два – юбку вверх, три-четыре – трусы вниз…
– Ты сука, Джессика Колдуэлл. У меня, по крайней мере, есть парень.
– У меня тоже, душечка Летти, и не какой-нибудь сраный игрушечный солдатик – настоящий боец, мятежник из Ирландской республиканской армии.
– Врешь как дышишь, Джессика Колдуэлл.
Джессика Колдуэлл не была лгуньей. Она была выдумщицей. А если кому-то не хватало мозгов распознать выдумку – ну ладно, не будем спорить по мелочам,
– Дамы, дамы, это общественный ресторан. Клиенты пришли, чтобы насладиться обедом, а не слушать, как вы тут цапаетесь, словно две грымзы с Монтгомери-стрит.
Брендан, главный повар, будучи единственным мужчиной в кухне, обладал властью, несоразмерной положению. Распашные двери хлопали и качались, а в остальном царствовала напряженная, взрывоопасная тишина, пока наконец часы не очнулись от раздумий и не пробили шесть. Безмолвие и прохлада в переулке за рестораном Мэнгана вызывали почти священный трепет. Джессика тряхнула волосами, избавляясь от скопившейся за день вони, и потянулась в теплом, переменчивом солнечном свете, который окрашивал все в оттенки этрусской терракоты. По-над дымоходами и потрескавшейся черепицей пролетел обрывок птичьей песни. Джессика курила длинную, роскошную сигарету «Вудбайн», а с вокзалов, поименованных в честь мертвых патриотов,[34] отъезжали поезда, чтобы развезти сомлевших свиномужиков с краснощекими супружницами – парочки привалились друг к другу, переваривая обильный «Ланч покупателя», – по дырам в живой изгороди между Маллингаром и Килдэром.