Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 22)
Итак, я пошел вверх по склону, колотя по зарослям шиповника своей толстой палкой и выкрикивая имя девушки, хоть от этого и не было толку, так буря расшумелась. Я ничего не видел дальше двух дюймов от собственного носа, спотыкался и поскальзывался, богохульствовал и сквернословил, словно какой-нибудь язычник, прости меня Господи. Карабкался, наверное, полчаса, а потом вдруг выбрался из рощи и очутился на открытом склоне горы. Ветер совсем рассвирепел – меня оттуда чуть не сдуло, – и я так промок, что с тем же успехом мог бы скинуть дождевик и подниматься дальше в чем мать родила. Руки мои так замерзли и онемели, что едва удерживали фонарь. Оглядевшись, я увидел на склоне растянувшиеся цепочкой фонари всех других парней, которые вышли на поиски пропавшей девушки. Я чуток постоял, осматриваясь. Мне казалось, впереди есть что-то огромное и темное, холодное и твердое, только я его толком не вижу. Я двинулся вперед, осторожно, как кот на карнизе – одному Господу известно почему. Наверное, это лес пробудил во мне такой страх. А потом я вдруг понял, что` это за темная громадина. Передо мною высился Брайдстоун – Невестин камень.
Тут я сообразил, где нахожусь, – ведь ночью эта штука казалась в два раза выше и в три раза шире самого Бен-Балбена, и еще (что хотите, то и думайте) в тот раз глыба ощущалась почти живой, словно те странные чувства, которые меня преследовали в лесу, исходили именно от этого языческого истукана. Что ж, друзья мои, стоял я, как идиот, перед огромным камнем, и – я вам клянусь – он жужжал, словно пчела; а дождь все лил и лил, как вдруг я услышал кое-что. Кто-то плакал – и не далее чем в двух шагах от меня, иначе ветер бы все заглушил. Я знал, что мне не мерещится. Это был кто-то из плоти и крови, простой смертный. Я поднял повыше фонарь и, собрав остатки храбрости, двинулся вперед – да там и обнаружил ее, пропавшую девушку. Она прижималась к каменюке с подветренной стороны.
Да уж, видок у нее был тот еще: всхлипывала, рыдала, тряслась и все время бормотала себе под нос: «Почему они не приходят? Ну почему, почему они не приходят?» Одно и то же, снова и снова. Да, выглядела она ужасно: волосы распущены, слиплись от дождя, а из одежды только, ежели тусклый свет фонаря меня не обманывал, старое свадебное платье, жутко изорванное и искромсанное. Она была босиком, ни тебе туфель, ни чулок.
И что же сделал ваш покорный слуга? Со всей дури засвистел в полицейский свисток, вот что. И по всему склону холма прыгающие огонечки сперва застыли как вкопанные, а потом ринулись в мою сторону. Сомневаюсь, что девушка меня вообще видела до того, как я начал свистеть. Она испуганно подняла голову, и я узрел ее глаза, которые вроде бы должны были смотреть прямо на меня, – и, ребята, я вам честно скажу, что от увиденного чуть не упал, словно меня по башке стукнули. Глаза у нее были пустые, ребята. Совсем пустые. Полностью. Даже глазниц не было видно. Просто мрак – тьма и пустота, в которой сияли… ну, как бы сказать… далекие звезды, что ли. Я их до сих пор вижу, дружочки мои.
При виде остальных парней, что спешили к нам, она вскочила и побежала, что твоя горная коза. Вот я вам скажу: окажись она кобылкой на скачках в Слайго, я бы на ней заработал шиллинг, а то и два. Я крикнул, чтобы вернулась, но, увы, это была пустая трата времени – ветер ревел и завывал так, что я сам себя едва слышал. Поэтому я отправился следом. Она взбиралась по склону, как призовая борзая. Ни разу не видел, чтобы кто-то двигался так быстро, тем более на пятом месяце. Я поскальзывался, съезжал вниз, богохульствовал и пытался не отстать, а она все сильнее меня опережала. Я поднял глаза, чтобы посмотреть, где нахожусь, потому что снова заблудился – я не из тех, у кого на высоте котелок хорошо варит, – и то, что я увидел в тот момент… Ох, честно скажу, от зрелища такого сердце у меня екнуло. С вершины горы густой пеленой спускался туман. Облако лилось по склону, как великая река. Мне даже показалось, что оно плотное. Но суть в том, что оно было красное – да-да, река красного тумана. И это при ветре, который разорвал бы в клочья любой обычный туман. Теперь смекаете, отчего я стоял, скованный по рукам и ногам смертным ужасом? Это был противоестественный туман. Дочка Десмонда остановилась, как и я, уставилась на это красное нечто, струящееся по склону горы. А потом повернулась и посмотрела на меня, на всех, кто карабкался под проливным дождем, и лицо у нее сделалось такое, словно она узрела самую желанную вещь в целом мире. Лицо ангела, лицо грешника у врат Эдема. Этот взгляд я никогда не забуду – нет, сэр, пока жив, буду помнить. Затем она повернулась и очень медленно, очень осмотрительно вошла в красную реку.
Нечестивый туман поглотил ее целиком, словно никакой девушки вовсе не существовало, а потом перестал спускаться по склону. Замер как вкопанный. И в точности так же, как пролился вниз, покатился назад, к вершине Бен-Балбена, где и пропал. От беглянки, которая вошла в туман, от дочки Десмонда, не осталось и следа. Мы вернулись туда на следующий день, обыскали каждый дюйм, но не нашли даже волоска. Я все это видел собственными глазами, вот как вас сейчас вижу. А если думаете, что я вру, спросите кого другого, кто там был в ту ночь. Они все подтвердят, что я говорю правду. Но вы еще спросите – и я частенько этот вопрос задаю самому себе, – что же случилось с девушкой? Что случилось с юной Эмили Десмонд и ее нерожденным ребенком? Поди знай. Ведает ли хоть кто-нибудь, что с ней стряслось? Нет, никто не ведает.
Часть вторая
Миф-линии
…когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно
Двадцать миль в пути, это вам не шутки. Разверзлись хляби небесные, излив вместе с проливным дождем анаграммы. С неба хлынуло через две мили после Дандолка, как раз там, где дорога коротенько поздоровалась с католическим кладбищем. Созерцая простирающиеся впереди восемнадцать миль пути и горы на горизонте, Гонзага приуныл и погрузился в Нагмамару. Смуглый коротышка всегда начинал разговаривать анаграммами, если у него портилось настроение. Разгадывание анаграмм давало Тиресию, который был выше, худее и седее, желанную возможность чем-нибудь занять разум, пока тело тупо отмеряло шагами мили под ливнем. Там, где перистые лохмотья холодных влажных туч спускались по склонам холмов до самого леса Рейвенсдейл, фермер Мулвенна из Джонсборо, перевозивший свиней на новом тракторе «Фергюсон» через границу в город Ньюри, склонился с высокого трона (ибо трактор «Фергюсон» был объектом поклонения в Джонсборо 1930-х) и предложил подвезти двух промокших до нитки бродяг. Если, конечно, они не против ехать в прицепе, со свиньями.
– Сэр, нищим выбирать не приходится, – ответствовал Тиресий. – И, дорогой мой Гонзага, разве мы с тобой не самые сирые и убогие во всем братстве? И разве свинья не самое благословенное из животных? Язычники-китайцы считают вдвойне благословенным дом, под стропилами коего обитает свинья, и в этом отношении жители Четырех зеленых полей [30] выражают свое недвусмысленное согласие. Разве мы не приглашаем славных розовых джентльменов разделить с нами кров? Разве не бытует мнение, что из всех живых существ именно благородную свинью Создатель наградил умением видеть ветер? И, следовательно, разве не подобает нам разделить с ними сей распрекрасный транспорт, раз уж дар различения незримого уже разделен моей скромной персоной?
– Так подвезти или будешь весь день мокнуть под дождем и чесать языком? – спросил фермер Мулвенна из Джонсборо.
Гонзага уже копался в навозе и соломе на полу прицепа в поисках каких-нибудь потерянных мелочей для своего мешка. Пока йомен Мулвенна, его свиньи и пассажиры горделиво тряслись по дороге в Ньюри, Тиресий произнес короткую речь о китайской даосской философии в контексте Двух принципов, иллюстрируя лекцию поучительными баснями времен империи Цинь.
– А знаешь ли ты, дорогой мой Гого, что в Китае босяки пользовались определенным уважением? Многие создавали гильдии нищих, и я не могу отделаться от мысли, что нам стоило бы последовать их примеру. Согласно устоявшейся практике, член гильдии бил в гонг, дудел в дуду или каким-то иным способом нарушал всеобщий покой, пока граждане не платили ему достаточно, чтобы прекратить сии старания. Некоторые – поверишь ли ты, Гого? – раскручивали над головой мертвых кошек на веревке, несомненно, причиняя значительные страдания котофилам, коих было примечательно много в тот исторический период. О да, Гого, попрошайки в Китае классической эпохи были так хорошо организованы, что символическое пожертвование в казну гильдии предоставляло купцу или домовладельцу иммунитет от домогательств на целый год. Ах, Гого, как же мне сейчас хочется чашечку «Эрл Грея»… очень хочется…
– Х-ха! Ашёлн!
Над горбатыми розовыми спинами свиней фермера Мулвенны показалось лицо Гонзаги, измазанное грязью и улыбающееся. Он держал двумя пальцами пенни Свободного государства [31]. Начисто вытерев монетку, компаньон торжествующе помахал ею перед носом Тиресия, а потом сунул в недра сильно поношенного и еще более грязного солдатского заплечного мешка.