Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 75)

Разумеется, не всё в войне в Обезьяньем Дворце пошло быстро и гладко. Впрочем, я на это и не рассчитывал. Однако история учит нас, что доведённую до отчаяния, решившуюся на всё, разъярённую толпу нелегко загнать обратно по домам, раз уж она вышла на улицы, чтобы своими дубинами, ножами, палками и факелами нести то, что считает справедливостью. А когда эта толпа почувствует первый запах победы, когда увидит, что враг не так страшен, как казалось, когда вдобавок будет помнить о надежде на обретение великого богатства — о да, тогда такая свора становится поистине грозной для любого противника.

Вейльбургских мещан питала ненависть к Касси и его людям, ибо мы усердно заботились о том, чтобы разжигать это чувство уже много дней. Но то, что обычные беспорядки могут обернуться настоящим триумфом, бунтовщики поняли, когда рухнули ворота Обезьяньего Дворца, когда вспыхнула конюшня и когда перепуганные солдаты Касси разбежались во все стороны, не зная, спасать ли им сперва здание и лошадей или же оборонять от наступающей черни доступ во дворец. И нисколько не помогли им командиры, выкрикивавшие приказы, ибо, как я заметил, одни из них кричали одно, а другие — нечто совершенно иное. Солдаты Касси, может, и выглядели довольно занятно и привлекали взгляды зевак своими цветастыми штанами и полосатыми куртками, но, беспорядочно и в панике носясь по двору, они напоминали не армию, а банду перепуганных шутов. Если бы они стояли ровным строем, готовые к бою, с выставленными пиками и изготовленными к выстрелу пистолями или мушкетами, то толпа, даже очень разгневанная, могла бы несколько смутиться, а бунтовщики начали бы задаваться вопросом, стоит ли игра свеч. И если бы тогда нашёлся ещё и решительный, твёрдый офицер, который вдохнул бы отвагу в сердца подчинённых, а нападающих устрашил, дело могло бы пойти совсем иначе. Но поскольку ситуация была такова, какова была, чернь ворвалась во двор, огромная и неудержимая, как волна, прорывающая повреждённую, треснувшую дамбу и не оставляющая от насыпи даже следа. Признаюсь также, что в тот момент очень пригодилось то, что солдаты архидьякона были одеты так пёстро и броско, ибо благодаря этому наши почтенные горожане даже в суматохе, неразберихе и едком дыму от горящей конюшни без труда различали, где свой, а где враг. И врагов они молотили так усердно и с таким огромным пылом, что не один из солдат Касси бросал оружие и улепётывал в сторону дворца, надеясь найти спасение в одном из многочисленных помещений. Впрочем, надежды эти не были лишены оснований, ибо Обезьяний Дворец был зданием поистине огромным, а значит, и мест, где можно укрыться, в нём было предостаточно. Кроме того, всякий знал, что когда боевое безумие пройдёт, когда убийственный пыл остынет, грабящая дворец банда уже не будет обращать особого внимания на прислугу архидьякона, если только эта прислуга не станет мешать им в грабеже.

У меня, разумеется, была иная задача, нежели ввязываться в потасовки с солдатами. Мы втроём быстро собрались и, решив, что в этой сумятице во дворе мы совершенно не нужны, двинулись ко входу в здание. Я — посредине, а Генрих и Людвиг — по обе стороны от меня. Трое инквизиторов, облачённые в чёрные плащи с вышитыми серебряными, ломаными крестами, в чёрных шляпах. Все — с обнажённым оружием в руках. Пусть нас было лишь трое, но своим видом, ровным шагом и решимостью мы, должно быть, производили впечатление на солдат Касси. Скорее всего, тот факт, что мы были функционерами Святого Официума, что было видно с первого взгляда, также не располагал к попыткам нас остановить. И действительно, никто на нас не напал. Словно в этой стихии боя, то более, то менее ожесточённого, мы были совершенно чужеродным элементом. Медведем, на которого грызущиеся неподалёку крысы даже не помышляют нападать — во-первых, занятые своими крысиными делишками, а во-вторых, осознавая полную безнадёжность такого предприятия.

К несчастью, убегающие слуги и солдаты Касси затворили за собой главные врата дворца — мощные двустворчатые двери, которые, вероятно, можно было бы разбить тараном, но которые, уж конечно, даже трём таким сильным молодым людям, как мы, было не под силу высадить. Обезьяний Дворец не был оборонительным замком и ни в малейшей степени не предназначался для военных целей. Но окна первого этажа были расположены так высоко, что дотянуться до них можно было, лишь стоя на лестнице или на плечах товарища. А согласитесь, милые мои, что официально одетые функционеры Святого Официума, сооружающие из своих тел живую пирамиду на глазах у сражающейся толпы, — зрелище, не слишком способствующее укреплению нашего авторитета или авторитета нашего ведомства. Тем более что дотянуться до подоконника — это ещё не успех, а тому, кто стоит внутри, было бы проще простого ударить карабкающегося нападающего по голове, чтобы вывести его из шаткого равновесия и сбросить вниз. И для этого не потребовалось бы никакого оружия, хватило бы любого хозяйственного предмета, любой статуэтки, скамеечки или стула.

Поэтому я решил найти способ получше, чем цирковое восхождение к высоким окнам. Я несколько раз ударил рукоятью меча в дверь и зычно и грозно крикнул:

— Именем Святого Официума, отворяйте, если не хотите быть обвинёнными в кощунстве и ереси!

Генрих подсобил мне, пнув ворота с размаху и изо всей силы, а поскольку он был парень по-настоящему дюжий, да и сапоги его были подбиты сталью, от его ударов разнеслось гулкое эхо.

— Если нам придётся выламывать эти двери, пощады не будет никому! — проревел он трубным гласом, пожалуй, ещё более грозным, чем мой.

И представьте себе, милые мои, эти идиоты по ту сторону отворили нам ворота под аккомпанемент заверений в верности и невиновности. А затем отскочили к стенам, где и застыли, дрожа, с опущенными головами, стараясь придать своим лицам жалкое и глуповатое выражение. Вот так и явила себя мощь официального авторитета! В их оправдание можно сказать лишь то, что это были самые обычные слуги, а не солдаты. Разумеется, мы оставили их в покое — с чего бы нам над ними издеваться?

— Спрячьтесь где-нибудь и лучше снимите ливреи, — посоветовал я им. — А то, как толпа сюда ворвётся, могут вас избить, завидев придворные цвета, и не станут разбираться, что вы люди добрые.

Они разбежались, расточая мне угодливые и жалкие благодарности, но одного (видимо, самого важного по положению, ибо у него было самое большое брюхо) мне удалось удержать.

— Архидьякон Касси похитил девушку, — сказал я, крепко сжимая его плечо и глядя ему прямо в глаза. — Ты знаешь, где она?

Он молчал, и лишь губы его дрожали.

— Если ты проводишь нас к девушке, — продолжал я говорить мягко и спокойно, — то мы затем выведем тебя в целости из Обезьяньего Дворца. Ведь ты же не хотел бы сейчас попасть во дворе в руки толпы?

Словно в подтверждение моих слов, из-за дверей со стороны двора донёсся крик, столь ужасающий, будто кого-то там живьём четвертовали. Впрочем, не исключено, что так оно и было…

— Нет, нет, не хотел бы… — заикнулся он.

— Так проводи нас, — всё тем же мягким тоном предложил я.

— Сжальтесь, — простонал он. — Но Его Превосходительство… Он велит содрать с меня кожу живьём.

Шон рассмеялся.

— Архидьякон Касси уже никому ничего не сделает, — с усмешкой констатировал он. — Думаешь, эта толпа выпустит его живым? — обратился он к слуге. — Они пришли за его головой и без неё не уйдут. А тебе остаётся лишь молиться, чтобы заодно не забрали и твою.

— Кроме того, архидьякона здесь нет, а мы — есть, — добавил я отчётливо и холодно, приблизив своё лицо к его. — И это мы сдерём с тебя кожу живьём, здесь и сейчас, если ты нас не послушаешься.

Не знаю, что больше повлияло на решение этого человека — логика Шона или мои угрозы, но он наконец решился и быстро закивал.

— Я проведу вас, куда хотите, — горячо пообещал он. — Но поклянитесь, ради любви Господней, поклянитесь, что выведете меня целым из этого ада…

— Клянёмся, — произнёс я за всех нас и даже приложил левую руку к груди.

На лице слуги отразилось явное облегчение, и он сложил руки, словно для молитвы.

— Да благословит вас Бог, да благословит вас Бог, идите за мной, я всё покажу!

Я был уверен, что если он знает, где Кинга, то приведёт нас туда, ибо был слишком напуган, чтобы обманывать, да и, к тому же, кажется, ясно увидел, что мы — его единственная надежда на спасение. И, похоже, он также понял, что могущество Касси только что рухнуло, и архидьякон не в силах ни помочь ему, ни покарать его. Я опасался лишь, что человек этот может быть либо плохо осведомлён, либо будет так стараться доказать свою полезность, что не осмелится признаться в собственном неведении. Пока мы шли, я расспрашивал его, где находятся покои архидьякона, и он довольно точно всё мне растолковал, объяснив, как найти его апартаменты, состоявшие из нескольких комнат.

За время этого недолгого пути нас лишь раз подстерёг неприятный сюрприз: какой-то заблудившийся солдат Касси — не знаю, по какой причине, ведь мы за ним не гнались и даже не интересовались им, — решил возомнить себя героем и с диким рёвом ринулся прямо на нас, выставив вперёд пику. Я отступил в сторону, чтобы он в меня не попал, а когда он оказался совсем близко, вонзил ему меч прямо в живот. Мне даже не пришлось вкладывать силу в этот выпад: солдат бежал так быстро, что сам же своим напором и насадился на клинок почти по самую рукоять. Он громко и мучительно застонал, и в тот же миг сопровождавший нас слуга закричал от ужаса. Я выдернул меч из раны, и, разумеется, в довершение всего на меня брызнул фонтан крови.