Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 77)

— Где же ты пропадаешь, мой достопочтенный архидьякон? — пробормотал я себе под нос.

Я заглядывал в открытые комнаты, но повсюду было пусто и глухо. Однако тот факт, что в покоях царил неимоверный беспорядок, ясно свидетельствовал, что это была не обычная тишина. Везде я видел перевёрнутую мебель и разбитую утварь. Ничего удивительного, ведь из большинства окон был отчётливо виден двор, а значит, прислуга сама прекрасно видела и горящую конюшню, и врывающуюся в ворота толпу, и резню, и бегство солдат.

Услышав за спиной шум, я обернулся, готовый к бою, но это были всего лишь вейльбургские горожане. Вспотевшие и запыхавшиеся, они ввалились в коридор, но, увидев меня, замерли на месте, словно их дальнейшему продвижению помешал невидимый барьер.

— Эй, Ганс! — крикнул я, узнав одного из прибывших. — Входите смело, здесь никого нет, зато полно добра, которое можно забрать. — Я отступил на шаг, чтобы они не боялись пройти. — Скажите-ка мне, не видели ли вы где-нибудь архидьякона?

— Если бы увидели, его бы уже в живых не было, — мрачным тоном ответил горожанин.

— За Регину Кесслер, — добавил один из его товарищей и торжественно перекрестился. Остальные мужчины также осенили себя крестным знамением.

Я лишь вздохнул и пошёл дальше. По сути, мне здесь больше нечего было искать. Касси, очевидно, сбежал или прятался в другой части дворца, а искать его сейчас было бессмысленно, ибо Обезьяний Дворец был строением поистине немалым. А ведь здание окружал ещё и сад, а в саду были живые изгороди, деревья, беседки… Потребовалась бы целая армия, чтобы отыскать того, кто хочет скрыться от недоброго взгляда.

Я высунулся из окна, чтобы посмотреть, не увижу ли я каким-то чудом во дворе Касси, который, быть может, с развевающимися волосами и окровавленным мечом в руке обороняется с остатками своих подчинённых от превосходящей орды врагов, но, разумеется, перед дворцом уже ничего интересного не происходило. Кто хотел сбежать — сбежал, кого убили — тот лежал мёртвый, а кто победил в бою — тот сразу после виктории побежал внутрь и занялся грабежом. Из окна не было видно горящей конюшни, но дым я чувствовал более чем отчётливо — он так щипал глаза, что они начинали слезиться.

Что тут долго говорить, я был подавлен и одновременно огорчён тем, что мне не удалось довести счёты с архидьяконом до конца. И, верите ли, милые мои, но мне помогла, как сказали бы древние греки, рука Судьбы, а я знал, что надо мной сжалился сам Господь Всемогущий. Ибо вот, в коридоре я чуть не налетел на графа Скальцу.

Граф был переодет в простую мещанскую одежду, волосы его были всклокочены, а лицо — грязно, и никто бы не узнал в нём ватиканского вельможу. Прежде чем Скальца успел хоть что-то предпринять, я схватил его за шиворот и со всей силы ударил головой о стену. Слава Богу, что я его не убил, ибо, наверное, уревелся бы до смерти при мысли, что упустил такой шанс раздобыть сведения. Но сотрясение основательно его оглушило, и мне пришлось вонзить кинжал ему в ладонь, чтобы немного его освежить и привести в чувство.

Взгляд у Скальцы ещё мгновение был мутным, но затем он сфокусировался на мне. По лицу дворянина пробежала быстрая гримаса, и я понял, что он в достаточном сознании, чтобы меня узнать.

— Где Касси? — спросил я.

Он не ответил. А поскольку у меня не было времени ни на дискуссии, ни на долгие уговоры, на сей раз я вонзил кинжал ему в ладонь так глубоко, что проткнул её насквозь. Он взвыл, а я провернул лезвие в ране, и он взвыл ещё громче.

— Где Касси? — холодно повторил я.

Он ничего не ответил, лишь мучительно стонал, поэтому я выдернул кинжал из раны в его ладони и вонзил его остриё графу в промежность. Что ж, может, слово «вонзил» в данном случае слишком сильно, но и слово «уколол» кажется мне слабоватым. В любом случае, я не хотел смертельно ранить Скальцу, а лишь поразить его в место не только чрезвычайно болезненное, но и весьма ценное, ибо к этим органам каждый мужчина необычайно привязан и с огромным страхом думает о том, что может их когда-либо лишиться.

— Я отрежу тебе яйца и хер, а потом ими же тебя и накормлю, — ледяным тоном пообещал я ему. — Ты действительно считаешь, что Касси стоит такого самопожертвования?

Представьте себе, милые мои, этот человек по-прежнему молчал, лишь стонал и съёживался.

Либо он ничего не знал, либо был необычайно предан архидьякону Касси. В первом случае я мог лишь посочувствовать его великому невезению, во втором — знал, что рано или поздно его сломаю.

Всякий, кто знаком с моей жизнью и деяниями, знает, с каким огромным нежеланием я прибегаю к грубой силе, куда больше ценя риторические способности, позволяющие убедить другого человека добрым и разумным словом и склонить его к сотрудничеству. Но здесь и сейчас у меня просто не было на это времени. Поэтому я обхватил шею Скальцы левой рукой и очень крепко сжал кольцо этого захвата, а кинжалом, что был у меня в правой руке, я выколол ему глаз.

Что я могу ещё сказать? Потеря одного глаза достаточно неприятна, а когда тот, кто тебе это сделал, угрожает, что через мгновение лишит тебя и второго, то, уверяю вас, вы будете готовы на далеко идущие уступки, лишь бы до конца жизни не погрузиться в мир тьмы. Так что оказалось, что граф прекрасно усвоил первый преподанный ему урок и не собирался получать следующий.

Рыдая и стеная, он заверил, что проводит меня в укрытие Касси, и, признаюсь, на сей раз я поверил в искренность его намерений. На всякий случай я связал ему руки за спиной его же собственным поясом и велел идти вперёд.

— Если ты меня обманешь, я выколю тебе второй глаз, — пообещал я. — Клянусь гневом Господа нашего.

Касси, весьма разумно, укрылся не в дворцовых покоях и даже не в комнатах для прислуги, а в хозяйственных помещениях. Он справедливо рассудил не выбирать ни кухню, ни прачечную, где можно было поживиться множеством ценных вещей, а значит, куда непременно должны были заглянуть грабящие дворец вейльбуржцы. Он выбрал чердак. Любой грабитель, которому вообще вздумалось бы подняться на этот чердак, немедленно бы развернулся и ушёл. Ибо если в кухне и кладовой можно было найти отменную утварь и запасы еды да напитков, если в прачечной можно было украсть дорогое бельё и одежду, то на чердаке обретались в основном старый хлам да паутина. Укрытие, таким образом, казалось надёжным — при условии, что никто не выдаст того, кто очень хочет тебя изловить, где ты прячешься.

А у меня было великое и искреннее желание изловить Касси. И за то, что он был подлой мразью (как и всё духовенство Ватикана), и за то, что он противостоял Святому Официуму, и за то, что он пытался причинить вред девушке, о которой знал, что она находится под моим покровительством. Архидьякон бросил мне вызов, и я этот вызов принял. И теперь финал нашего противостояния был таков: он прятался на чердаке в паническом страхе за собственную жизнь, а я на этот чердак входил с мечом в руке.

Будь я героем ярмарочного романа или театрального представления! О, какие же прекрасные сцены мы бы сейчас разыграли с архидьяконом Касси. Сперва каждый из нас произнёс бы длинную речь: я — трогательную и патетическую, он — полную дерзких угроз и преисполненную гордыни. Затем мы бы сошлись в драматичной схватке на мечах, используя в ней также стулья, большие и тяжёлые подсвечники и даже раскачиваясь на огромных люстрах. В какой-то миг Касси был бы уже близок к триумфу, и, когда он с усмешкой взирал бы на меня, упиваясь моим поражением и произнося язвительные фразы, я бы нанёс ему неожиданный смертельный удар. А когда он бы умирал, в комнату вбежала бы Кинга и бросилась в мои объятия.

Как вы, наверное, догадываетесь, милые мои, ничего подобного не произошло, хотя, может, и жаль, ибо это были бы события весьма красивые. Вся схватка закончилась быстрее, чем началась. Я швырнул Касси в глаза горсть шерскена, и, когда он с воем пошатнулся к стене, я со всей силы, с размаху вонзил ему рапиру под подбородок, погрузив её по самую рукоять, а затем провернув в ране. И это был конец архидьякона Касси. Согласитесь, милые мои, конец, совершенно не подобающий столь выдающейся личности и столь драматичной истории.

А я? А я, что ж… выдернул клинок из тела противника, выругался, ибо меня обрызгала его кровь, после чего отошёл на несколько шагов, вытер лезвие о какую-то старую портьеру, лежавшую на столь же старом кресле, и спрятал оружие обратно в ножны. Я не проверял, точно ли архидьякон мёртв, ибо ручаюсь вам словом инквизитора, что ещё никто не переживал сильного и точного удара острой рапирой прямо под подбородок. Если бы Касси этот удар пережил, это бы означало, что он, очевидно, не человек. Разумеется, в ярмарочном романе или на театральных подмостках он мог бы оказаться лишь раненым и ещё достаточно сильным, чтобы нанести мне удар в спину, но здесь, в реальном мире, а не во вселенной фантазий, архидьякон лежал в луже багрянца, разлившейся по полу, с вытаращенными, налитыми кровью глазами, а из раны на его шее всё ещё хлестала кровь. Видел и чувствовал он примерно столько же, сколько мёртвый муравей, а всем его миром было уже лишь чёрное солнце со сломанными лучами, если позволено мне будет так сослаться на одну из греческих поэм.