Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 73)
— Да уж, — развел руками Хайдер. — Но как это сосчитать, если никто не знает, что это такое на самом деле — «в меру»?
— Человек должен быть в меру богат, но никогда не слишком состоятелен, — согласился я с ними. — Счастливее всех те, кто имеет в меру.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
ВОЙНА В ОБЕЗЬЯНЬЕМ ДВОРЦЕ
«Цепь крепка настолько, насколько крепко её слабейшее звено» — эта древняя максима сколь избита и банальна, столь и свято верна. Я ведь прекрасно знал, что Кинга — наша ахиллесова пята, а потому многократно и доходчиво предостерегал её, чтобы никому и никогда не позволяла себя одурачить, чтобы была предельно осторожна, ибо может стать жертвой нападения или провокации. Но она была всего лишь юной, своевольной девицей, живущей эмоциями и не привыкшей к постоянной опасности.
Думаю, она позволила обмануть себя кажущемуся спокойствию и безопасности нашей обители в Инквизиториуме, лениво тянущимся дням и приятному обществу заботливой хозяйки. Она словно позабыла, что Святой Официум — это анклав, островок безопасности посреди бушующего океана беззакония. И ей суждено было в этом с горечью убедиться.
Удар по ней нанесли по всем правилам: во-первых, когда никого из инквизиторов не было дома, а во-вторых, при помощи ребёнка, к которому она так привязалась. Всё произошло так стремительно, что даже Хельция, собиравшая травы в садике за нашим домом, обо всём узнала от соседей и прохожих.
Прямо под нашими окнами какой-то человек таскал за волосы и избивал кулаками того самого маленького мальчика, Кристиана, что покорил сердце нашей подопечной. Как я выяснил позже, ребёнка в тот же день, буквально за несколько минут до этого, выкрали у матери. Мальчик, как говорили, рыдал и причитал, выкрикивая имя Кинги — быть может, сам по себе, ведь он искренне её полюбил, а может, потому, что так ему велели кричать.
Кинга схватила первое, что подвернулось под руку, — а подвернулась ей тяжёлая чугунная сковорода, — и, разъярённая, словно Эриния, ринулась на улицу, дабы расквитаться с мучителем. Разумеется, прежде чем она успела хоть что-то предпринять, сбоку на неё набросились двое мужчин. Они выбили сковороду, накинули ей на голову мешок, затолкали в крытую карету, а затем сами вскочили на козлы. Кучер стегнул лошадей кнутом, и те пустились в галоп. На улице остались лишь плачущий, ошеломлённый мальчик да брошенная сковорода. Впрочем, сковороду тут же умыкнул какой-то оборванец — смельчак, раз уж не побоялся украсть собственность инквизиторов.
Винил ли я Кингу в случившемся, в этой непростительной ошибке, которую она совершила? Что ж, как и многие глупые, необдуманные поступки, влекущие за собой пагубные последствия, этот проистекал из добросердечия, помноженного на вспыльчивость. Прежде она уже спасла Кристиана, проявив немало дерзости и отваги; теперь же, увидев, что дитя вновь истязают, она бросилась ему на выручку. Она была просто хорошей девушкой, а хороших людей слишком легко использовать и одолеть.
Именно поэтому я и был сукиным сыном.
Счастье в несчастье заключалось в том, что я был почти уверен: пока, в ближайшие часы, Кинге ничто не угрожает. А дальше всё будет зависеть от решения, которое приму я. Касси мог ненавидеть девчонку сколько угодно, но она была слишком ценной монетой, чтобы он добровольно от неё избавился. Сперва он попытается мне её продать, а я, в обмен на её жизнь, пообещаю ему всё, чего он только пожелает…
У окон нашего дома появился граф Скальца в сопровождении шестерых солдат. Один из его людей громко забарабанил в дверь дверным молотком, но, когда я отворил, Скальца не пожелал входить один, а впускать его с вооружённой свитой я, разумеется, не мог. Посему я сам вышел к ним на улицу, ибо знал, или, вернее, был глубоко убеждён, что меня не убьют, не похитят и не тронут. Ведь смерть моя была им ни к чему. Я был нужен им живым, а потому мог бы хоть сейчас сплясать посреди дороги перед несущейся каретой, и, весьма вероятно, кто-нибудь из них тут же бросился бы вытаскивать меня из-под колёс.
— Мастер Маддердин! — широко улыбнулся Скальца. — Какая приятная встреча.
Я подошёл, взял его под локоть и отвёл на несколько шагов в сторону, чтобы нас никто не слышал.
— Если с девицей что-нибудь случится, вас уже ничто не спасёт, — холодно произнёс я. — Но если она цела, и останется цела и невредима, я помогу вашему господину во всём, чего бы он ни пожелал.
Скальца хотел было что-то ответить, но я сжал его локоть сильнее. Ему это не понравилось, однако интуиция, видимо, подсказала ему не поднимать шума и не возмущаться.
— Не смейте меня прерывать, — приказал я. — Если я узнаю, что с её головы упал хотя бы один волос, я убью вас всех, так или иначе. Если же с ней ничего не случится, вы получите Вейльбург на блюдечке, как и хотели с самого начала.
Я ослабил хватку и уже спокойным тоном добавил:
— Я предлагаю честную сделку и рассчитываю, что она будет соблюдена.
Граф радушно улыбнулся.
— Позвольте заметить, мастер Маддердин, хорошо иметь в вашем лице друга.
— Зато куда хуже иметь во мне врага, — закончил я за него, отпустил и ушёл.
Когда я вернулся в наш дом, Людвиг и Генрих ждали меня в трапезной. Оба хмурые — а какими им ещё быть, если был нанесён удар по авторитету и достоинству Святого Официума.
— Чего они хотели?
— А чего они могли хотеть? — Я пожал плечами. — Разумеется, помощи в расследовании и нашей покорности.
— И что?
— Я пообещал, что мы поможем архидьякону во всём, чего бы он ни пожелал.
На мгновение они замолчали.
— А что мы предпримем на самом деле? — спросил Людвиг.
— Пока мы не сделаем ровным счётом ничего, мои дорогие соратники, — ответил я. — Мы позволим событиям идти своим чередом.
— То есть мы сдаёмся? — нахмурился Хайдер.
Шён толкнул его в плечо.
— Ты слышал, что сказал Мордимер. Мы ждём.
— Верно. Ждём, — согласился я с ним. — А теперь, с вашего позволения, я вас покину, ибо у меня есть несколько исключительно важных дел.
Мне предстояло провести кое-какие беседы и потребовать от тех, кто был готов меня выслушать, конкретных действий. На это ушли весь остаток дня и весь вечер, но я счёл, что готов — и большей готовности мне уже не достичь. Я не хотел того, что должно было случиться, но меня вынудили из змеи обратиться во льва.
Я облачился в служебное одеяние: чёрный плащ с вышитым на нём большим, ломаным серебряным крестом и широкополую шляпу. Приторочил к поясу рапиру с тяжёлым клинком и длинный нож из испанской стали, а за высокое голенище сапога засунул кинжал. Под плащ я надел льняную стёганку, решив всё же обойтись без кольчужной рубахи. Она, конечно, защитила бы меня лучше, но и движения бы сковывала куда сильнее. Я и так в толстой стёганке и плаще чувствовал себя связанным по рукам и ногам, но также понимал: если хочу выжить, к этому дополнительному грузу придётся привыкать, и быстро.
Я направился к выходу, но ещё в трапезной наткнулся на стоявших у дверей Людвига и Генриха.
— Куда это ты собрался, Мордимер? — спросил Людвиг.
Я видел, что под его плащом — кольчуга, а на поясе висит сторта длиной более двух футов с массивной рукоятью. Генрих тоже был одет по-боевому.
— Ты не хотел нам ничего сказать перед уходом? — спросил он лёгким тоном.
Я молча смотрел на них.
— Может, мы и не чета инквизиторам из Британии, что сражались со сторонниками шабашей на полях брани, — молвил Людвиг. — Может, у нас и нет боевых скакунов, сияющих на солнце доспехов и знамён с крестами, что реют на ветру. Может, мы всего лишь простые парни. — Он пожал плечами. — Но в нас горит тот же огонь истинной веры, что пылал в сердцах наших праотцов. И знаешь, что у нас ещё есть, Мордимер?
Вопрос был, очевидно, риторическим, поэтому я лишь внимательно посмотрел на Людвига, ожидая, что он скажет дальше.
— Мы убеждены, что никто из нас не должен — и не может — ступать во мрак в одиночку, — серьёзно произнёс он. — И хотя мы, разумеется, знаем, что каждого из нас сопровождает любовь Господня, мы считаем, что было бы неплохо, чтобы в войне, которую он ведёт, его сопровождали и другие инквизиторы. — Он кивнул и улыбнулся. — Таково наше мнение, — заключил он.
— Ну и речь, — с признательностью отозвался я. — Но позволь, несмотря на твои красивые слова, ответить отказом. Я не согласен на ваше участие. Я не могу позволить вам впутываться в мои личные дела. Ибо то, что происходит, — это не война Святого Официума.
— Это уж мы решим, — жёстко вставил Генрих. — И вообще, скажу тебе, Мордимер, твоё согласие или его отсутствие никак не повлияет на наше решение, ибо мы его уже приняли, и оно бесповоротно. Для всех будет лучше и проще, если ты с ним смиришься.
Я уже было открыл рот, чтобы ответить, как вдруг из-за дверей, ведущих в трапезную, появилась Хельция.
— Это добрые юноши, мастер Маддердин, и вам бы радоваться, что они хотят идти с вами, — произнесла она со строгой серьёзностью. — Идите вместе и сражайтесь во имя Господне, дабы вырвать это бедное дитя из лап дьявола.
— Святые слова! — воскликнул Людвиг, а затем повернулся ко мне. — Слышал, Мордимер?
— Да, слышал. Я ведь всё это время тут стою, если ты до сих пор не заметил, — язвительно отозвался я.
Я вытер губы тыльной стороной перчатки и выругался — боль пронзила, как чёрт бы её побрал. Проклятая лихорадка снова дала о себе знать. На языке я ощутил вкус крови из разодранной ранки.