Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 68)

— Что-то мне подсказывает, что ты и сама без труда могла бы управлять таверной, — похвалил я ее.

Она широко улыбнулась.

— Видите ли, мастер инквизитор, он силен как бык. — Она махнула рукой в сторону суетящегося детины. — Но глуп, как пробка. — Она глубоко вздохнула, и могло показаться, что от этого вздоха ее рубашка вот-вот лопнет на груди.

— Что ж, умом он не блещет, но трактирщик говорил, что парень он добрый.

— Добрый-то он добрый, еще какой, — горячо поддакнула девица. — Но до того глуп, что любой его обведет вокруг пальца, и всяк его обидеть норовит.

— И ты намерена с этим что-то сделать? — догадался я.

— А то! Решила я, что возьму его в мужья, — заявила она. — Хорошо ему со мной будет, я и готовлю знатно, да и ночью умею мужика ублажить как надо. — Она широко улыбнулась.

— Вижу, парень с тобой не пропадет, — снова похвалил я ее.

— Купим телегу и будем по свету ездить, пусть мой силушкой перед людьми похваляется. Пусть платят, чтобы на такого силача поглазеть!

— Разумно.

Она уставилась в окно, словно в натянутом белом полотне, залитом ярким еще послеполуденным солнцем, видела светлое будущее — свое и своего детины-силача.

— Да и я ведь легко подзаработаю, покуда имею то, что имею, — весело добавила она и со смехом сжала руками свою огромную грудь. — Хорошо заживем!

Иногда я даже завидовал этим простым натурам, чья жизнь напоминала скольжение по водной глади. Им не только не нужно было нырять или летать, но они даже и не ведали, что под поверхностью таятся неизведанные глубины, а над ней — безмерные небеса. Это их не интересовало, да и ни к чему им не было. Жили они себе вместе с другими подобными им созданиями и умирали, не только не испытывая чувства утраты из-за своей ограниченности, но даже не понимая, что им чего-то не хватает. А если бы кто-нибудь попытался им эти проблемы растолковать, они бы либо ничего не поняли, либо лишь посмеялись бы в душе над диковинными господскими причудами…

Девица убежала обратно к работе, а я лениво потягивал вино, погруженный в собственные мысли. Прошло уже довольно много времени, и я даже подумывал, не уйти ли и не поискать ли другого уличного сорванца, раз уж этот меня подвел, как вдруг тот самый удалец вбежал в таверну и, ловко ускользнув от руки придурка, охранявшего вход, который хотел его остановить (видимо, решив, что таким оборванцам не место в приличном заведении), доложился у моего стола.

— Я вернулся! К вашим услугам! — весело воскликнул он.

Жестом я приказал надвигавшемуся на нас широкими шагами детине оставить нас в покое.

— Нашел?

— А как же иначе. — Он с явным удовольствием потер руки. — Я не только знаю, у кого ранена рука, мастер инквизитор, но и знаю, где этого кого-то сейчас можно найти.

— Говори, — приказал я.

— Мастер дражайший! — Он сложил руки и посмотрел на меня взглядом голодного пса, просящего кусочек. — С вашего позволения, хотелось бы мне все же знать, что я получу за все мои великие старания и целый день, потраченный на поиски.

— Целый день, — иронично повторил я и покачал головой.

Я вытащил двухгрошовик и бросил в его сторону. Он поймал монету на лету и взглянул на нее.

— Дайте этому милостивому государю брата-близнеца, чтобы ему не было одиноко в моем кармане, — быстро и заискивающе проговорил он. — Что скажете, мастер инквизитор?

— Говори, — холодно приказал я. — А то сейчас и монету потеряешь, и добрую порку заслужишь.

— Уже говорю, уже говорю, — поспешно воскликнул он и отступил на шаг. — Зовут этого служку Никлас, и служит он у доктора Крумма. Рука у него тряпкой перевязана, я его даже в таверне разговорил. Сказал, что упал на доску с гвоздем и пробил себе ладонь…

Я вздохнул.

— Глупее не придумаешь? — спросил я даже не парня, ведь он не знал, в чем дело, а самого себя. — И что? В какой таверне он заливает это горе?

— Сидит в «Кровавом Колодце», и я видел… — он понизил голос, — что у него водятся серебряные монеты.

— Хорошо поработал, — похвалил я его. — В следующий раз, когда мне что-нибудь понадобится, я о тебе не забуду.

«Кровавый Колодец», вопреки своему названию, был вполне приличной таверной, просторной, каменной, и чуточку менее грязной и вонючей, чем большинство харчевен в Вейльбурге. Название этого заведения, не самое приятное, согласитесь, мои дорогие, пошло еще с давних и менее спокойных лет. Как-то раз в те времена в Вейльбург прислали императорских сборщиков налогов. И вдруг эти сборщики исчезли, а прекрасным летним утром в колодце во дворе таверны, которая тогда называлась просто и незатейливо «У Алоиза», были найдены два нагих обезглавленных тела. Что интересно, ни одной из голов так и не нашли, а вейльбургские слухи упоминали лишь о некой загородной свиноферме и о великом аппетите этих созданий. Так или иначе, с тех пор таверна стала называться «Кровавый Колодец».

— Жди меня у трактира, — приказал я. — Укажешь мне на этого человека.

Он аж взвизгнул, состроив страдальческую мину.

— Не бойся, никто не увидит, что это ты донес, — утешил я его. — Осторожно покажешь мне его и исчезнешь.

— Мастер инквизитор, да вы ведь и сами увидите, который это, у него же рука грязной тряпкой перевязана, — сказал он.

Мне не хотелось объяснять, что, во-первых, этот Никлас мог тем временем выйти из таверны, а во-вторых, он вполне мог держать руку под столешницей, что заставило бы меня ходить между гостями, протискиваться и заглядывать под столы. А поскольку, как я уже упомянул, мне не хотелось всего этого объяснять, я просто дал моему собеседнику по уху — ладонью, но довольно сильно. И посмотрите-ка, он тут же понял, что его идея была совершенно глупой, а моя концепция — необычайно мудрой. Должен признать, что достоинством этого простого способа выяснения отношений было то, что он действовал куда быстрее долгих объяснений. Недостатком же было то, что подобный метод убеждения подходил далеко не к каждому.

Прежде чем отправиться в таверну, я потрудился отыскать городской патруль. В нынешние времена с этим было несколько проще обычного, поскольку и городские советники понимали, что присутствие на улицах людей, радеющих о мире и покое, несколько смягчает нравы, а потому для охраны порядка посылали не только обычных стражников, но и дюжих парней из цеховой стражи. В настоящем бою от них, разумеется, было бы мало толку, но в данном случае речь шла лишь о том, чтобы кто-то, наделенный официальной властью, присматривал за городом и его обывателями.

— Именем Святого Официума, вы идете со мной, — приказал я.

Командир патруля хотел было что-то ответить — полагаю, он намеревался уклониться от своих обязанностей, — но, взглянув на мое лицо, как-то сразу отказался от сопротивления.

— Слушаюсь, мастер инквизитор, — пробормотал он голосом, в котором тщетно было бы искать энтузиазм.

Конечно, я мог бы и сам отправиться в «Кровавый Колодец» и арестовать Никласа, но тогда мне пришлось бы тащить через весь город сопляка, который только и искал бы случая, чтобы улизнуть и затеряться в толпе или скрыться в одной из узких, извилистых улочек. А так, пусть им занимаются и за него отвечают храбрые парни из городского патруля.

— Чем можем служить вашей инквизиторской милости? — спросил командир могильным тоном.

— Работа легкая, простая и приятная, — ответил я. — В «Кровавом Колодце» вы схватите для меня одного головореза и доставите его в резиденцию Святого Официума.

Мужчина тяжело вздохнул. В общем-то, я его не винил, ибо кому охота таскаться по городу. До сих пор стражники спокойно сидели себе в тени, глазели на прохожих, попивали пиво, лениво переговаривались друг с другом, иногда свистели вслед понравившейся девице. А теперь, откуда ни возьмись, нарисовался инквизитор и велел им браться за работу. Ходить по раскаленным, как сковорода, улицам Вейльбурга, да еще и стеречь какого-то обормота. Вот так несправедливость…

— Если, не дай Бог, мой пленник от вас сбежит, то вы сами окажетесь в подземелье Святого Официума. И уж я-то вами там займусь, — сурово пообещал я. — Понятно?

— Понимаю, а чего ж не понимать, — буркнул он.

Разумеется, сперва я должен был проверить, можно ли и впрямь считать этого обормота подозреваемым. Было бы весьма неловко, если бы оказалось, что руку он замотал тряпкой, потому что вывихнул пальцы или их ему скрутил артрит. Я искал человека с глубокой, серьезной раной от ножа, и только это меня и интересовало. Поэтому, как только стражники выволокли подозреваемого из таверны и как только до него дошло, что он имеет дело с мастером Святого Официума, я приказал:

— Снимай повязку!

— Это еще зачем? Я же ранен! — тут же вскричал он.

Несмотря на крик, в котором смешались и самозащита, и жалоба, и, быть может, даже нотка агрессии, я увидел страх во взгляде этого человека. О да, дорогие мои, дело было нечисто.

— Сделайте это, — приказал я стражникам.

Они бесцеремонно и безжалостно сорвали с моего пленника повязки, а тот выл и вырывался, но парни были не только весьма дюжими, но и держали его крепко. Наконец обормот получил кулаком в солнечное сплетение, задохнулся, обмяк в их руках, и тогда я смог спокойно рассмотреть рану, из которой, после того как с нее сорвали тряпье, хлынула кровь. Что ж, кровь в ремесле инквизитора — вещь не диковинная и не отвратительная, и скажу я вам, дорогие мои, что человек извергает из себя, особенно во время пыток, субстанции куда более омерзительные, чем кровь, начиная с мокроты и гноя и заканчивая испражнениями или извергнутым содержимым желудка. Я внимательно осмотрел увечье и с первого взгляда понял, что и речи быть не может о том, будто оно появилось от гвоздя. Руку Никласа рассекал порез от самого основания пальцев до запястья, рана была глубокой и широкой, но не рваной. Пробитая гвоздем рана выглядела бы совершенно иначе, равно как и та, что осталась бы, зацепись человек за торчащий гвоздь, и железо разодрало бы ему кожу. Здесь же повреждения явно были нанесены сильным ударом острого предмета. Например, ножа.