Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 70)

— Никлас, — сказал я серьезно, — я зажал твои пальцы в тисках, напоминающих щипцы для орехов. Мы, инквизиторы, считаем подобную процедуру скорее не пыткой, а деликатной подготовкой допрашиваемого к настоящей боли. — Я на миг умолк, чтобы дать ему время осознать сказанное. — Ибо знаешь ли ты, что случится, когда я возьму добротные тиски и зажму между их губками твои яйца и твой хер? — Я сильно акцентировал слова «яйца» и «хер», с каждым разом все сильнее сжимая его лицо. — Понимаешь ли ты, какую великую боль я тебе причиню, закручивая тиски так туго, чтобы они раздавили твое мужское естество в кашу?

— Иисусе Боже, не делайте этого, прошу, — прошептал он, и слезы ручьем текли по его щекам.

Если мы хотим добиться от допрашиваемого правды, а не просто заставить его, напуганного пытками, рассказать то, что мы хотим услышать (или то, что, как ему кажется, мы хотим услышать), мы должны задавать вопросы, не содержащие в себе ответа. Пытки, по правде говоря, — превосходный ключ к ларцам с тайнами и секретами, но нужно быть осторожным, чтобы пользоваться этими ключами умело и не совать их в замки поспешно и без изящества. Ибо при таком неумелом обращении можно либо сломать замок, либо открыть ларец совершенно фальшивый, чье содержимое не реально, а является лишь плодом испуганного воображения допрашиваемого.

Видел ли я когда-нибудь человека, который выдержал бы пытки, примененные умелой рукой, и не нашел бы облегчения в признании вины и раскрытии своих грехов? Нет, дорогие мои, никогда я такого не встречал. Да, случалось, что допрашиваемые умирали, прежде чем их удавалось склонить к искренним ответам (но лишь тогда, когда дознаватели были неумелы или когда случалось исключительное несчастье), случалось также, что они выходили из тюрьмы, поскольку принималось решение об их освобождении. Но никогда, повторяю вам это, дорогие мои, со всей ответственностью, не случалось в моей инквизиторской жизни, чтобы виновный человек, подвергнутый допросу, не сломался и не признался в своей вине, рассказав нам о своих деяниях во всех подробностях. Разумеется, эта исповедь часто давалась нелегко, она не напоминала лавину, в которой каждый камешек был совершенным и исповеданным грехом. Она скорее походила на осторожное и постепенное обтесывание валуна. Крошка за крошкой, осколок за осколком. Пока наконец весь камень не оказывался разбит, и мы могли радоваться, что грешник, доселе таивший свои секреты, вдруг представал перед нами совершенно нагим и в своей наготе прекрасным. Тогда мы уже могли предать его очищающей силе пламени, с чувством, что взамен на земные неудобства мы вернули душу этого человека к Божьему свету. И верьте мне, дорогие мои, весьма часто случалось, что эти грешники, еретики, язычники или отступники, некроманты, ведьмы или демонологи умирали не только в мире, но и с полным пониманием, что лучшее, что случилось в их жизни, произошло в тот день, когда их арестовали инквизиторы.

Разумеется, в данном случае, в случае подозреваемого в убийстве Никласа, мне было совершенно безразлично, почувствует ли он раскаяние и будет ли умирать с благодарностью в сердце. Мне нужны были лишь неоспоримые доказательства из его показаний, чтобы я сам, перед собственной совестью, мог сказать себе: «Вот человек, чья вина неоспорима». И, конечно, второе: я желал, чтобы мой арестант привел меня к своим сообщникам и заказчикам.

— Расскажи мне о вчерашнем дне, Никлас, — мягко предложил я. — А прежде всего, расскажи мне о вчерашнем вечере. С кем ты встречался? Что делал? Как поранил руку?

Инквизитор часто не знает, когда допрашиваемый уже готов говорить правду и вкусить сладкую благодать исповеди вместо горького и болезненного отрицания. Иногда это происходит быстрее, иногда медленнее; обычно легче сломить людей умных, ибо те предвидят последствия, а благодаря развитому воображению способны представить, каким мукам их подвергнут. Поэтому по отношению к натурам чувствительным инквизитору порой достаточно лишь дать волю их собственному воображению.

К сожалению, Никлас не был кем-то особенным, так, простой служка, привыкший идти по жизни, угнетаемый сильными и помыкающий слабыми. Такие личности способны довольно долго и упрямо держаться своей лживой версии событий, особенно если муки, которым их подвергли, не слишком суровы. Поэтому я мог ожидать, что Никлас закричит: «Я был дома! Дома я был, клянусь! Ничего дурного никому не сделал!».

Нет смысла далее углубляться в подробности следствия. Достаточно было первой тоненькой ниточки, которой послужило предсмертное показание Йонатана Баума. Когда я пошел по ее следу, она привела меня сначала к Никласу, а имея его в руках, я мог уже дернуть за нее как следует. И вскоре эта нить привела меня к соучастникам преступления. Их я также велел доставить в Инквизицию и спокойно допросил. На этот раз обошлось даже без мучений, достаточно было лишь демонстрации орудий пыток и показаний, данных нагим, плачущим и измученным пытками Никласом. Его сообщники выслушали эту бессвязную, прерываемую рыданиями исповедь и не только ни в чем не отпирались, но и принялись сваливать вину друг на друга.

— Мы вовсе не собирались его убивать, мастер инквизитор, — сказал даже вполне спокойным и внятным голосом один из этих разбойников. — Но Никлас так разозлился, что аптекарь пырнул его ножом, что сам нанес ему несколько ударов, прежде чем мы успели его оттащить…

— Так и было, так и было! — закричал третий разбойник, и к этому гвалту присоединился писклявый, отчаянный голос Никласа, уверявшего, что он вовсе не хотел и ударил ножом вслепую, и все это лишь от страха, боли и сгоряча, а не со злого умысла, и да поможет ему Господь Бог и пусть поразит его молния, если он лжет…

Что ж, если бы людей, которые клянутся, что пусть их поразит молния с ясного неба, если они лгут, и впрямь наказывали бы громом, то, боюсь, мы бы видели на улицах и в домах множество испепеленных тел грешников. И умирали бы они, вероятно, с поистине глупым выражением на лицах, задаваясь вопросом, как это возможно, что Бог так буквально отнесся к их заклинаниям. К сожалению, наш Господь и Создатель решил не облегчать задачу инквизиторам, так что это мы сами, слуги Святого Официума, должны были осторожно, тщательно и внимательно распутывать сплетенные ближними узлы лжи, которые они к тому же переплели путами нечестивости и обвили петлями злодеяний.

Допрос троих обормотов проходил под аккомпанемент рыданий, соплей, стонов и мольб о пощаде. Поразительно, что, хотя Святой Официум существует столько веков, люди так и не научились тому, что у инквизиторов не мягкие сердца, и они не поддаются на причитания и просьбы. Мы добросовестно выполняем свою работу, а разве строитель, возводящий мост над пропастью, мост, призванный служить общему благу, послушал бы того, кто стал бы его умолять прервать свой важный труд? Разумеется, нет! А наша задача, задача инквизиторов, была ведь куда значительнее — мы возводили мост, призванный вести души наших ближних прямо в Царствие Небесное! Остановиться было бы, следовательно, не только проступком перед людьми, но прежде всего смертным грехом перед Всевышним Господом, Которому мы присягали служить безоговорочно.

Когда я услышал все, что хотел услышать, я велел позвать Виттлера и приказал ему подписать все страницы, дабы он засвидетельствовал, что допрос проходил в его присутствии. А он был достаточно умен, чтобы не спрашивать ни что это за показания, ни требовать их прочесть. По определенным соображениям я хотел, чтобы все, что оказалось в протоколе, осталось в тайне.

Кинга сидела с Хельций за кухонным столом. С тех пор как ребенок, о котором она заботилась, покинул резиденцию Инквизиции, девушка, видимо, заскучав от одиночества в своей комнате, стала составлять компанию нашей хозяйке и помогать ей. Как ни странно, они очень сдружились. Так уж водится, что красивую, молодую девушку и старую, некрасивую женщину (а Хельция, при всей ее добродетели, была, не будем этого скрывать, безобразна, как, впрочем, почти всякий старый человек) могут связывать лишь двоякого рода отношения. Либо старая возненавидит молодую, видя в ее свежести и прелести то, чем сама никогда не была и уже не будет, либо отнесется к ней как к дочери, возьмет под свою опеку и окружит мудрой заботой. В случае Хельции и Кинги, к счастью, случилось второе. Когда я вошел на кухню, обе сидели за столом и лепили вареники. Они тихо беседовали, но, завидев меня, умолкли.

— Я не хотел вам мешать, — сказал я. — Хельция дала тем стражникам вино, как я велел?

— Раз уж вы приказали, мастер инквизитор, то приказ ваш я выполнила, — ответила она почти обиженным тоном.

— Кто-то есть в подвале? — тихо спросила Кинга.

Я сурово на нее взглянул.

— Почему тебя это интересует?

Она лишь покачала головой и ничего не ответила.

— Если кто-то попадает в наши подземелья, значит, он злой человек, причинявший зло людям и вере, — промолвила Хельция. — Иных там нет.

— Святая правда, — ответил я.

После этого я велел Виттлеру вызвать в резиденцию Инквизиции лекарей Крумма и Пуффмайстера и приказать им явиться немедленно, ибо в противном случае их приведут силой.